Жизнь в розовом свете ("la vie en rose")

- А она работает? Эта ваша штука? - мужчина с подозрением косится на диктофон с равномерно мигающей красной лампочкой. Дождавшись утвердительного кивка от молодого репортера, который с нетерпеливым ожиданием подается вперед, желая услышать историю, мужчина неловко приглаживает русые, с редкой сединой волосы, и медленно начинает набивать трубку табаком. - Знаешь, на свете есть три вещи, которые запоминаются на всю жизнь. Он качает головой, откидываясь на спинку стула, поджигая табак, и выпускает первое облачко пара. - Невозможно забыть войну…

And when you speak... angels sing from above Everyday words seem... to turn into love songs

Им бы только пережить эту ночь. Всего лишь одну ночь, выйти живыми из-под тяжелого, угольно-черного неба, на котором не горела ни одна из бесчисленного множества звезд. Они спрятались, потухли, забились в самые отдаленные уголки планеты, лишь бы не быть свидетелями краха человеческих душ; лишь бы на марать лучистые края об оглушающие, молящие крики; лишь бы не быть непричастными к тому, что не может остановить даже небо. Дженсен вздрагивал от каждого шума, шороха, доносящегося по ту сторону деревянного домишки. Страх сковывал ноги, дурманил сознание, вытесняя все мысли, заставляя жить лишь одной секундой, единственным мгновеньем, что в следующий миг дверь слетит с петель и немцы (будь они прокляты, чертовы немцы!) ворвутся внутрь. Будут выкрикивать непонятные, резкие, режущие слух фразы, тыча в ребра острым дулом автомата, и, если повезет, застрелят на месте – не возьмут в плен, не будут пытать. И тогда, быть может, Дженсен не увидит потухших глаз умирающих от голода и издевательств своих товарищей, умирающих, как последние шавки. Ведь будь то плен, будь мгновенная смерть – бесславная кончина, уткнувшись носом в гнилые доски. - Эй, посмотри на меня, Дженсен, посмотри! – теплые шершавые ладони так мягко, по сравнению с натирающим, жестким, тугим ремешком каски, обхватили его лицо, поворачивая к тому, кто сидел рядом. Кто не жался трусливо в угол от неизвестности, не заламывал пальцы, не кусал губы, обдирая тонкую кожу. Кто внимательно вслушивался в звуки снаружи, крепко сжимая винтовку с тремя последними оставшимися у них на двоих патронами. Там, снаружи, скрытый в непроглядной тьме, все ближе подбирался враг. Выстрелы с каждой секундой становились все реже и реже, и не будь за спиной Дженсена года боевых действий он был бы рад этой тишине, но он знал, что это значит – скоро они дойдут и до их укрытия. И тогда бежать уже будет некуда. Они умрут. Здесь, в старом домике во французской деревушке. Счастье, если с них не снимут жетоны и после войны они не будут годами числиться пропавшими без вести. Семья Дженсена должна знать, что их ребенок погиб, не питать ложных надежд. Он не хочет – как же он не хочет! - чтобы его отец узнал, что воспитал труса. Жалкого оборванца, который погиб, прячась от врага, поддавшись страху, погиб не на поле боя. И лишь бы никто не узнал, что он втянул в это и Мишу – храброго, готового отдать жизнь за свою страну, Мишу. Жаль, что у того нет тех, кто оценил бы этот подвиг – единственный человек прижимается к его боку, дрожа всем телом… - Посмотри на меня! – вновь зашипел Миша, встряхивая Дженсена. Он смотрел несколько долгих секунд тому в глаза, внимательно вглядываясь, а после успокаивающе привлек к своей груди. Его каска лежала вдалеке – Миша всегда был слишком беспечным, слишком смелым, слишком уверенным. Все в нем было «слишком». И сейчас он отложил оружие в сторону, лишь бы обнять Дженсена за талию, прижаться носом к его виску, не замечая чужого удивления. Словно он не боялся, не ощущал холодного, липкого, удушающего страха. Быть может, Миша и впрямь смирился с мыслью, что погибнет на войне. Не раз говорил об этом. В отличии от Дженсена, которого призвали, Миша прекрасно знал, на что шел. Он был в рядах добровольцев, тех, на кого можно рассчитывать, тех, кого ставят в пример, тех, кто был так важен. Слишком важен… - Они ведь придут, да? – сведенные губы едва двигались, шепча чуть слышно слова. – Миш, они ведь не бросят нас, верно? Он умоляюще заглянул в глаза Миши желая, чтобы тот догадался о чем говорит Дженсен. Чего так страстно желает и кого ждет… За стенами громко, слишком громко, прогремел очередной выстрел и какие-то голоса фрицев стали более отчетливыми. Они были совсем рядом. Счет пошел на минуты. Крепко сжав губы, Миша крепче обнял Дженсена за талию, отворачивая его лицо от двери, чтоб тот не видел, не видел тех, кто придет за ними. - Конечно, милый, нас уже ищут. Все будет хорошо, Дженсен, все будет хорошо… Мужчина устало потирает виски, откладывая полупустую трубку в сторону. - Война не оставит никого и никогда. Поселится во снах, в отражении. Осядет горьким пеплом на душе… Его голос дрожит, слова сбиваются, а взгляд останавливается на помятой со временем черно-белой фотографии. - Но знаешь что? Даже в период войны удавалось не падать в бездну царившего вокруг хаоса. Ведь что бы не случилось, любовь забыть невозможно… - Хэй, Джен? – Миша провел холодными пальцами по спине парня, успокаивая его. – Не бойся, я рядом. Он понимал, что его слова бессмысленны, что они не помогут. Ничто не поможет перестать слышать выстрелы, перестать чувствовать холодное дыхание смерти за собой; перестать видеть её хищную усмешку в предчувствии скорой добычи. - Знаю, Миш, - слабо улыбнувшись, шепнул Дженсен, сжимая его руку. - Ты всегда был рядом. Нет. Не время и не место придаваться своим чувствам, горькой ностальгии и сладостным воспоминаниям о той былой, ушедшей жизни. Той, когда над их головами не нависало темно-серое небо, горло не скручивал тяжелый острый кашель, уши не резало от взрывающихся гранат, а глаза не видели, как блекнет жизнь на лицах тех, кто еще вчера улыбался, показывая фотографии детей. - Конечно, я был рядом, - Миша улыбнулся, хотя глаза его продолжали внимательно следить за дверью. - Ты же один ни с чем справиться не мог. Помнишь вечеринку у Джона? Против воли Дженсен усмехнулся: - Много выпивки, твои пьяные руки и желание Мартина умыкнуть в Лондон? Казалось, это было много-много лет назад, далеко-далеко отсюда. В день, когда старый год сменялся на новый, и люди приходили в новое время, в новый день со старыми мыслями, с теми людьми, которые всегда были с ними рядом. В день, когда на улице белоснежные снежинки падали, тая на носу, а от массивных пушистых сугробов рябило в глазах. В тот день серебряный снег, словно волшебный, кружил голову, очаровывая своим волшебством, погружая в чарующую атмосферу праздника... - Славное было время, не правда ли? – тоскливо пробормотал Миша в ответ, тяжело вздыхая и легко целуя Дженсена в скулу, невольно развеивая его воспоминания. И с испугом, с гулко бьющимся сердцем, тот осознал, что голоса снаружи стали громче… Дженсен в его руках тут же вздрогнул, прижимаясь ближе. Его бледные пальцы вцепились в драную форму на плечах Миши. Сердце билось как никогда громко, четко. Страх шел откуда-то снизу, окутывая ноги, словно сковывая их сделанными изо льда цепями, пробираясь в грудь, кроша ребра, и в конце концов обхватывая холодными пальцами горло. - Миш… - А помнишь печенье? Имбирное печенье миссис Джонсон? – его губы растянулись в радостной улыбке, и если бы Дженсен не знал его девять лет, то вряд ли заметил бы поддельное счастье. - Перестань, Ми… - Печенье в форме саней Санты, помнишь? – ладони обхватили Дженсена за лицо, и он почувствовал. Неожиданно ощутил, как дрожат пальцы Миши. Как на дне его серо-голубых глаз плещется страх, тревога. – С эльфами, у которых… - Шапочка покрыта клубничным джемом, - прошептал в ответ Дженсен, прикрыв глаза. – Я помню, Миш… Выстрел. Громкий, отсчитывающий секунды жизни выстрел раздался снаружи, вышибая воздух из легких, и Миша впился в губы Дженсена отчаянным, последним поцелуем. Мужчина проводит кончиками пальцев по ноющему колену, мысленно отмечая, что через два часа надо принять таблетки. Холодный ветер осеннего Парижа врывается в открытое окно, вовлекая в свой причудливый танец тонкие занавески. С улицы потянуло тяжелым ароматом сырости и мокрой земли. - Любовь ослепляет. Дарит скупые надежды, окрашивает жизнь в розовый цвет. Ты кружишься в этом вихре, кружишься, пока пластинка в патефоне не дрогнет и мелодия не прервется на печальный скрип. Простите… - он сконфуженно кашляет, пряча взгляд. Вздохнув, он возводит глаза к потолку, крепко зажмурившись, представляя на мгновение, что плеча касаются теплые пальцы, а губы согревает чье-то дыхание. - И может казаться, что любовь когда-то исчезнет, но она навсегда останется в сердце. Выпрямившись и открыв глаза, мужчина печально усмехается в густые, с редкой проседью усы: - Как и горькое воспоминание о предательстве. Дженсен даже был рад, что Миша старался помочь ему абстрагироваться от неминуемой, приближающейся смерти. Но то, что произошло потом, навсегда оставило на нем свой отпечаток. Нежные, любимые руки грубо оттолкнули его назад, от чего голова Дженсена непроизвольно мотнулась в сторону, словно у куклы. Когда же он снова взглянул на Мишу, вместо родного лица он увидел дуло винтовки, направленное ему в лицо. - Миш… Миша… Что такое? Миша… Он залепетал какой-то бред, бессмыслицу, совершенно не понимая происходящего; он в надежде потянулся к нему руками. Почему его оттолкнул любимый человек? Почему смотрит холодным, острым взглядом без намека на былые ласки? Почему его руки не дрожат, нацелив на Дженсена винтовку? Почему… Выстрел. Это не было промахом. Резко выбросив руку в сторону, Миша, не сводя взгляда с Дженсена, выпустил два патрона в стену. - Ми… - Прячься за тумбу и не шевелись, - жестко отчеканил он, надевая каску. - Миша… - Я кому сказал?! Быстро! И Дженсен подчинился. Нельзя было не подчиниться этому новому, пугающему Мише, чей взгляд обрел незнакомый оттенок злости и скупого сострадания. Как у тех, кого они постоянно видели по ту сторону своих окопов. Словно он примерил чужую маску. И все же, несмотря на ступор и "непонятность" происходящего в тот момент, когда Миша уверенно направился к двери, Дженсену захотелось закричать и кинуться на Мишу. Но тот, словно почувствовав желание Дженсена, грозно зашипел что-то о самоубийце и Дженсен невольно остался на месте, обескураженно глядя на него. И только когда до двери остался один единственный шаг, Миша обернулся. Поймал испуганный, ничего не понимающий взгляд Дженсена и улыбнулся. Как прежде. Искренне, тепло. Его серо-голубые глаза были наполнены странной грустью и той правдой, которую не всегда хочется знать. - Однажды, ты поймешь меня… Прости, Джен… Прости… И он шагнул к двери, открывая её, загораживая фрицам вход. Но выстрела не последовало. Лишь голоса… Громкие голоса. Дженсен, отчасти плохо знающий немецкий, прислушался и его сердце замерло. «Никого нет, тут чисто». «Армия эвакуирована». «Два отряда осталось». «Я убил последнего». «Фюрер наградит тебя». С тихим стоном боли он поднимается с дивана, поворачиваясь лицом к окну, в котором виднелся очаровывающий пестротой нежных оттенков закат. В такие моменты Дженсен с удивлением вспоминает, что чистое, ярко-синее небо, раньше было окрашено в густой серый цвет и было одним плотным облаком. Что на его просторах разрывались миллионами искр снаряды и люди переносились на него яркими звездами. - Надеюсь, все, не относящееся к войне, останется между нами? – он оборачивается к молодому парнишке – еще юному, начинающему репортеру. - Не хотелось бы посвящать всех в детали личной жизни Миши. Юноша немного нервно качает головой, сглатывая. Ободряюще улыбнувшись Дженсену, он указывает взглядом на продолжающий светиться красной лампочкой диктофон. - Миша был бравым солдатом. Храбрым, честным. Являлся примером для окружающих, как бы громко не звучало это заявление, - прикрыв глаза, произнес Дженсен. Он чувствовал, как на душе наконец становится легче, как он избавляется от той тяжелой ноши, что нес в течение долгих лет. – Он был верен в первую очередь своей стране, а уже потом чувствам. Знаешь,- он загадочно улыбнулся, вспоминания счастливые, старые деньки. - Мы когда познакомились, он уже таким был. Любил Англию, всегда с гордостью отмечал наши праздники, чтил традиции, а когда началась война, то с улыбкой сказал, что будет счастлив умереть за родину… Вот он и… Неловко почесав шею, Дженсен подходит к старому комоду, доставая оттуда массивную стальную рамку с потертой черно-белой фотографией. - У меня так мало его фотографий… Всегда казалось, что будет еще время. Он верил, что мы вернемся в так любимый им Лондон и проживем там не один десяток лет вместе. Наверное, именно поэтому я и не смог вернуться туда… - прокашлявшись, он со стуком ставит фото обратно, резко оборачиваясь к журналисту. – Так как вы говорите будет называться ваша статья? Парнишка неловко улыбается, подаваясь вперед. Его пальцы слегка подрагивают и он постоянно вытирает влажные ладони о мятую ткань брюк, пытаясь скрыть нервозность. - «Жизнь в розовом свете», сэр, об английских разведчиках в немецкой армии, - увидев, как напрягся Дженсен, юноша нахмурился. - Вы хорошо себя чувствуете? - Да-да, конечно. Старые раны, - он пару раз хлопает себя по груди не сводя взгляда с фотокарточки. – Миша был бы рад такому заголовку для статьи о себе. Он любил джазовые мелодии… Думаю, мы закончили? Он оборачивается, многозначительно глядя на репортера, и тот резко подскакивает, щелчком выключая диктофон. Закрыв за юношей дверь, Дженсен устало прислоняется к двери, прикрыв глаза, не давая предательским слезам прочертить влажные дорожки на щеках. Бессмысленно… Его словно вывернули наизнанку, заставив вспомнить все то, что он одновременно старался забыть и не хотел терять. Эмоции скручивали, душили, и эта боль, нестерпимая боль поднималась бушующей волной изнутри. Но только одно позволяло Дженсену побороть эту боль. Надежда. Все мысли о Мише дарили надежду, порождали крохотные искорки простой человеческой веры, заставляя на мгновение поверить в самые сокровенные мечты. - Пожалуйста, окажись живым, Миша. Просто окажись живым… Миша всегда был живучим. И то, что тот до сих пор не появился на пороге квартиры Дженсена ничего не значит. Его могли вновь завербовать, изменить имя и внешность. Но все эти годы Дженсен подкармливал себя этими догадками и верил. Ведь спустя столько лет, Миша до сих пор числится в без вести пропавших…

Give your heart and soul to me And life will always be La vie en rose