bring to life

Когда крышка глухо захлопывается, запечатывая ногицунэ под изгибами символа трискеля, все думают, что теперь Стайлзу точно станет легче. Что побледнеют, сойдут синяки, в которых можно спрятать и тайком пронести, никому не сказав, целую гребанную вселенную со всеми погасшими созвездиями и планетами, что пальцы перестанут подрагивать, то и дело срываясь в дрожь, как у настоящего эпилептика, что Стилински перестанет быть похожим на трижды отпечатанную копию прошлого себя. Все думают, что вместе с деревянным стуком ловушки закроется дверь в чужой расшатанный разум, и все будет как прежде. Стайлз хотел бы так думать тоже. Но он приходит домой, привычно наливает кофе в большую кружку с миниатюрным сколом на ручке, говорит отцу, что все в порядке, уходит к себе, и несколько дней все действительно в полном порядке. А потом Стилински кажется, что где-то наверху неразбериха в документации, и по нелепой случайности он стал Лидией номер два: голоса в голове, приглушенный шепот, отдаленный гомон толпы. Только после его галлюцинаций никто не умирает, не происходит ровным счетом ничего, что не мешает, сидя на уроке литературы над листком с контрольной работой подрываться от громкого крика из-за спины, подхватываемого и скандируемого остальными, получая встревоженный взгляд МакКола. Стайлз трет ладонью лицо и не верит, что все началось сначала. Оказывается, к постороннему шуму внутри собственного черепа привыкаешь, если он не оставляет ни на минуту в покое, то отдаляясь, то приближаясь, перетекая в треск костра из звона мечей, из воинственных кличей в негромкий разговор и шелест листвы. Стилински даже почти не дергается. Смирение - одна из стадий принятия необычного. Через какое-то время уходит спокойный сон. То есть, к Стайлзу не возвращается бессонница или десять слоев дурмана над уровнем реальности, нет, просто однажды под плотно сомкнутыми веками вспыхивают картинки и гораздо глубже, чем под кожу, куда-то в саму суть его сознания, вплавляется ощущение сотен прожитых жизней. Как будто он скачал хренов симс и получил возможность наблюдать чужими глазами. Стайлз почти может поклясться, что в мельчайших подробностях разглядел потертое конское седло прежде, чем видение разорвал писк будильника. Он звонит Скотту, и через полчаса вместо школьного крыльца они появляются на пороге ветклиники. Дитон вежливо приподнимает брови и пропускает их внутрь. Дитон внимательно слушает торопливый рассказ, изредка хмурится и потирает пальцами подбородок. Когда Стилински выдыхается, заканчивая сбивчиво тараторить, и выжидающе пялится на него, Дитон выходит из помещения и приносит обратно небольшую книгу шириной в полторы ладони. Стилински морально готов выслушать все о той дряни, которую его мозг опять подцепил в Неметоне. - Стайлз, ты уже слышал о друидах, об их значении в жизни стаи и непосредственно самого альфы, так что мне не нужно объяснять тебе это. Дело в другом. Благодаря твоей повышенной восприимчивости, врожденному дару, пробужденному жертвоприношением, при определенном подходе и тренировках ты смог бы стать прекрасным эмиссаром, но... - Что «но», док? - он еле держался на протяжении всего монолога, чтобы не перебить и не поторопить, мол ближе к сути, поэтому сейчас промолчать не смог; он ощущает себя смертником, которому вот-вот вынесут приговор. Дитон открывает книгу, переворачивает нужной стороной и кладет на стол перед Скоттом и Стайлзом, продолжая говорить: - Но есть проблема, которая мешает это сделать. Друидом можно стать при минимальных задатках и хорошем учителе, но шаманом - если тебя выберет дух. Ты не можешь отказаться, не можешь не обращать внимания, не можешь пойти против этого. Тебе придется обучаться самостоятельно, потому что рекомендаций для шаманов не существует и все зависит от конкретного духа. У Стайлза удавкой перехватывает горло и хочется нервно смеяться. - Не говорите мне, что мой покровитель - свихнувшаяся, одержимая хаосом лисица. И что теперь? - Ищи с ним контакт. Стайлз думает, что не для этого они с огромным упорством выгоняли его обратно. Думает, что не для этого гибли люди. И еще думает, что теперь это выгодный симбиоз, а не банальный паразитизм. От его медитаций мало толку, как и от фолиантов для друидов, которые ему щедро одолжил Дитон, разве что временами накрывает, заставляет замереть и прислушаться к голосу, выходящему на передний план, что совсем недавно угрожал убить всех его близких и погрузить мир во тьму и боль. В этом есть доля иронии, потому что отвергать все, как и говорил Дитон, не удается - становится только хуже. Хуже настолько, что он не может сползти с постели. Стилински прочесывает интернет, прочитывая все попадающиеся статьи, сам не зная, что ищет. Через несколько дней информации уже слишком много, едва ли не через край, но все еще нет понимания, что с этим делать, поэтому Стайлз решает разобраться хотя бы со сном: натягивать нити, обвязывая узелками спираль поверх прямых линий, отходящих к деревянному кругу, напоминает плетение сетки для лакросса, разве что энергозатратнее. Кытгьем висит в изголовье, щекочет кончиками перьев макушку, стоит приподняться повыше, и шибает по его и без того красочным сновидениям не хуже псилоцибина. Однажды кадры чужих судеб пропадают и оставляют после себя темноту леса, неровный край луны и спотыкающегося оборотня. Стилински не подписывался быть Вангой волчьего мира. Лес не отстает от него, мелькает сразу же, как только Стайлз устало закрывает глаза, и крутит, крутит поставленной на повтор пленкой одно и то же. Стайлзу остается только подчиниться, сесть на кровати, задев затылком край своего ловца и натягивая джинсы, и тихо выйти из дома, не прихватив даже фонарик. Потратив не меньше часа на поиски и промочив кеды, Стилински обещает себе, что если через полчаса никого не найдет, то вернется под теплое одеяло и стойко проигнорирует сон. Приходится щуриться, чтобы что-то разглядеть в тусклом свете, пробивающемся через кроны, но Стайлз безошибочно угадывает очертания лежащего тела и падает прямо в мокрые листья на колени. Айзек. У Айзека разворочена грудина, и неизвестно, кто его так; он, кажется, либо не дышит, либо впал в оборотничий анабиоз, когда восстановиться не получается и замедляется пульс. Оказывается, Стайлзу и не нужен был интернет, потому что знание разворачивается лихорадочной пружиной, словно всегда было в нем, и Стилински борется с тошнотой, отрывая прилипшие к ране куски разодранной в клочья футболки. Стилински не может остановиться. Надо было позвонить Скотту, позвонить в больницу, да хоть куда-нибудь, но не сидеть ночью посреди леса рядом с трупом, зажмурившись и раскачиваясь из стороны в сторону, чуть слышно подвывая и накрыв ладонями остывшую влажную плоть, оставляющую на бледной коже бурые смазанные отпечатки. Воображение сильнее знания. Поверить в могущество Лиса вместо мысленных упреков за бесполезность. Края криво, но все-таки сходятся, закрывая внутренности Лейхи; Стилински открывает глаза - взгляд стеклянный, пустой, чужой. В лучших традициях мистических фильмов его пальцы должны светиться, но ничего такого нет, есть монотонное бормотание, легкие прикосновения вымазанных своей и чужой кровью рук и полностью затянутое тучами небо. Кто бы знал, что внутри тощего тела столько энергии, раз ее с лихвой хватает на то, чтобы первым ритуалом стало возвращение волка из мертвых. У Айзека лезут клыки и когти, загорается желтым огнем радужка и не бьется сердце, у Айзека кожа цвета между белым и серым и глаза не приходят в норму. Айзек механической куклой поднимается с земли и тенью замирает напротив. Айзек идет за ним, как привязанный, наклоняет голову, подставляясь под окровавленную ладонь, и Стайлз еще не в полной мере осознает, что теперь его персональная круглосуточная компания не заканчивается темным лисом.