Несуразные мысли

      Она встретила меня на перроне железнодорожного вокзала, этакая мальчик-девочка в свои неполные семнадцать. «Как же она меня узнала?» − задалась вопросом, но эта глупость была вытеснена осознанием, что я бы отличила её ото всех других.       Мы никогда не встречались ранее, не обменивались фотографиями за эти два года ирреального общения и вот теперь, я сорвалась и приехала к ней. Вдруг, без предупреждений. Ноги странно гудели на высоких каблуках после шестисуточного проезда в не самом лучшем вагоне, а она молчала. Встреча наша была бессловесной: она пожалела для меня своё приветствие? Молча, закинула мой увесистый багаж на плечо, это выглядело легко: девочка была сильной.       Мы направились в такси, здесь их было много, стройным рядом они преграждали свободный путь вон из галдящего разноязычного вокзала. Смотрелись прямо скажу не очень, её метр восемьдесят рядом с моими метр пятьдесят шесть на шпильках, у неё бесшумные кеды, потёртые джинсы, пуховик, на мне дизайнерские брюки, лёгкая блуза и кожаная куртка (ещё легче) − я приехала из благоприятного тёплого климата, не обременённого снежной зимой.       − Ты не рада меня видеть? − осмелилась на вопрос. Я боюсь её? А мне двадцать три.       − Рада, но это лишнее. Ты же знала, что я не хотела встречаться, − у неё оказался именно такой голос, который я слышала, читая её обыденные приветствия в сети.       Напряжение между нами буквально улетучилось, когда она расплатилась с таксистом и повела меня в свою квартиру, где жила вместе с матерью. А мне всё равно было просто с ней, даже несмотря на её молчание и холодность, она была той, с кем я говорила всегда.       − Мам, А́я поживёт у нас, ок? − женщина в прихожей улыбнулась мне, а я не успела с ней поздороваться. Лана не пожаловалась на мою невоспитанность.       − Ладно, − коротко бросила мать, надевая ботильоны на тонкую ногу. − Но где же мы разместим твою подругу? − уже на выходе резонно поинтересовалась женщина.       − В моей комнате, поместимся как-нибудь, − Лана невозмутимо скрылась за первой же боковой дверью, очевидно и являвшейся той самой «её» комнатой, а мне оставалось лишь извиняюще улыбнуться собравшейся в дорогу матери Ланы и проследовать за подругой.       Квартира была небольшой, малогабаритной трёхкомнатной, но кровать у Ланы была хорошая − «полтораспальная». Она открыла свой шкаф и начала складывать в него мои вещи, как раз заполнились пустующие не первый год вешалки и отделы для белья.       − А где я буду спать? − спросила я, оглядываясь в поисках раскладушки?       − Со мной на кровати. Ты против? − слишком просто она это сказала, а я просто отреагировала.       Её мать думала, что Лана нормальная, Лана знала, что нормальная − я, но я не была категорична в том, что мы − разные.       − Нет, − получилось убедительно, даже для меня самой, но я всё равно отвернулась.       − Если ты не хочешь… − предложила она повести меня на прогулку, но замолкла на полуслове.       − Хочу! − воодушевлённо согласилась, твёрдо решив сломать всё больше воздвигающиеся между нами барьеры молчания.       У меня получилось. Лана была очень внимательна ко мне, «Ты мёрзнешь» и «Вот, накинь это» звучало через каждые сто метров нашей незамысловатой прогулки, а я улыбалась, пытаясь смотреть в глаза своей вдруг неразговорчивой подруги и отрицательно качать головой. Лана хмурилась, но не настаивала только до следующего несильного порыва ветра.       «Останусь ночевать у тёти Иры. Не скучайте без меня, девочки!» − записка была написана твёрдой рукой матери Ланы и абсолютно ничего не значила. В зеркале прихожей во время прочтения её вполголоса подругой, я наблюдала за нашими отражениями: маленькая гламурная куколка и нескладная малолетняя девчонка − мы были похожи. Волосы наши почти одинаковой длины − тёмно-каштановые, глаза − идентично-карие, мои тёплые − обжигающее какао, её колючие − пролитый коньяк из тёмного шоколада.       Она не смотрит на меня: читает крохотную записку матери (интересно, там ведь всего пара слов?), но я не пытаюсь её отвлечь, просто сцепляю наши пальцы в замок и поднимаю на свет зеркала − красиво…       − Нарисую тебя? − теперь смотрит, на меня − в моё отражение и я медленно киваю, ему − её отражению.       Мы не используем ни единого квадратного метра её квартиры, всё-таки не её ведь, только пределы её собственной комнаты.       Она терпеливо ждёт у небольшого окна с раздёрнутыми шторами: на улице холодно, пятнадцатый этаж, люди снизу не видят её сосредоточенного лица в стекле, не видят меня позади неё − обнажённую, холодную со стекающими вдоль тела нестройными каплями − не вытертыми… рисовать будет неудобно…       А она рисует…       Мягкие волоски кисти художника щекочут моё тело, я не поддаюсь, но млею от этих лёгких прикосновений, не хочется её прерывать, но с губ срывается: «Не надо!»       Лана продолжает…       Слишком суровые её глаза гипнотизируют и вводят дребезжащее моё тело в транс, я прикусываю губы изнутри, а руки вытягиваю над головой: «Зачем?» − повторяю в голос.       Лана не слышит…       Она слилась с кистью воедино, игнорируя меня, неспешно разводит свою палитру между напряжённых моих полукружий, слабо розовые соски отвердевают, и пунцовый их цвет кажется, уже отражается в приглушённом свете настольной лампы.       Ровные полосы на впалом животе, попеременно чёрные и белые, я не умею дышать и наверное просто не должна это делать, а Лана стремительно перемещается на вытянутую шею, небрежно отбрасывая мои мокрые пряди вверх: здесь преобладает красный − она хочет больше огня…       Я тоже.       Мои руки трясутся сильнее всего, но её это не останавливает, она готова продолжать несмотря ни на что, не смотря на меня, я изнемогаю под внимательным выведением ею очередных всполохов разжигающего костра на моём бедре: огня становится слишком много, очень скоро я не смогу его выдержать…       − Прек-ра-ти-и-и-и, − молю свою безжалостную художницу и всего лишь на миг она замирает перед последним штрихом по моим сжатым губам.       Я всё ещё не могу пошевелиться, я ищу её взгляда и хочу найти в нём ту же безысходность и полное смирение, что затопляют мои расширенные зрачки, но она опускает ресницы и скрывает от меня свою душу, я тихо стону, не уверенная, что мне разрешат говорить.       − Прости… − шепчет, накрывая мои пересохшие губы: им нужна сейчас эта влага.       Это было невесомое прикосновение, неумелое, неуклюжее, но тем не менее, пославшее тысячу разрядов тока по моему телу, мириады звёзд моим глазам. Что-то, что оставалось мной до конца непонятым и непринятым, и это ощущение не спешило покидать меня, хотя она давно отстранилась, только надавливая на мои плечи, слишком нервно сжимая и разжимая свои пальцы.       Она ждала…       Она ждала моей реакции, её глаза, такие же нервные и лихорадочные как и её руки, с содроганием пытались прочесть ответ в моём взгляде, в глазах, похожих на её, того же оттенка, но с другим привкусом.       Она ждала…       Моё тело и душа стремились только к одному – быть ближе к ней, с упоением прочертить контуры её лица кончиками пальцев, почувствовать её кожу, ощутить её реальность, притянуть её сильнее и снова пережить сумасшедшие мгновения от поцелуя и восхитительного вкуса её губ, разрешить нам обоим больше, чем когда-либо будет позволено.       Но Лана не знала, она считала меня нормальной…       Она не дала себе времени на раздумья: обхватив меня в кокон объятий из своего тела обнаженного, совершенного для меня. Её ноги оплетали мои, а лицо зарывалось в шею. Рука моей художницы с тонкими изящными пальцами, ласкала клавиши пианино на покрытой мурашками коже и спускалась ниже и ниже − ей хотелось более высокой ноты, я хотела услышать эту музыку…       Никто не касался меня так. Так бережно, так осторожно, нежно-проникновенно…высоко.       Я слышала её − эту песню, песню наших тел, когда огонь, опоясывающий мои бёдра, проникал глубже через умелые касания её пальцев, раскрывающих меня как лепестки розы, ласкающих сбрасывание первой росы.       Когда мой голос, охрипший до сипоты, был не в силах испортить эту мелодию, звучащую отовсюду вокруг и внутри нас.       Лана обняла мою маленькую грудь одной рукой, ничего не оставляя себе она возносила меня на небеса, довольствуясь только своей картиной, пожираемой языками пламени. Она повернула моё лицо, чтобы впиться в мои губы поцелуем, жадным, ненасытным, безответным. Она прокусила мою нижнюю губу, и струйка крови потекла по подбородку вниз, добавляя алой краски в разгорающийся пламень моего костра.       − Ла-на… − выдохнула я.       − Тише, − спускаясь к шее и прихватывая бьющую током жилку, прошептала она.       − Ла-на… − так же еле слышно, бессильно повторила.       Дорожка поцелуев и ещё более близкое её родство с моим телом, её бёдра, голые и скользкие прижимающие меня к себе изо всей силы.       Она ведь такая же нагая, как и я: я пропустила момент её обнажения за своим медленным сгоранием…       − Сделай же что-нибудь! − я обвиняла её в своей истоме, обвиняла в холодности ко мне. Бессовестно подаваясь на её откровенную ласку, ластясь против воли к её пальцам − красивым и тонким, заботливым и аккуратным… внутри меня… везде. − Сделай! − почти с отчаяньем, на грани крика в полном безумии её рук, − Сделай… − извиваясь раненой кошкой, кровоточащей раной, побитой собакой, − ммм, −…       В полном серебре заката за мокрым стеклом, в тишине опадающих хлопьев снега я прокричала имя своей любимой:       − Лана! − и услышала тихий, уставший отклик вознёсшейся вместе со мной ко звёздам любимой, просто потому что сделала меня своей: «Ая».        − Ты приятно пахнешь, словно кто-то неправильно смешал розы с мускусом в твоих волосах, − самая длинная фраза, которой она удостоила меня с момента нашей встречи. Я улыбнулась, сокращая разделяющее нас расстояние на слишком огромной для нас двоих кровати.       Тяну свою израненную губу к её исцеляющим губам и прикрываю глаза, уставшие смотреть на яркий свет солнца, обнимающего меня, ожидаю отдыха от сомкнутых век, всё равно видящих её через непрочную завесу.       Она исцеляет, осторожно целуя мои губы неспешными шагами коротких поцелуев, они улыбаются − губы, а из-под опущенных ресниц вырывается одинокая слеза, скатываясь по щеке, чтобы затушить тлеющие угли огня, но… я уже дышу слишком часто…       − Ты же нормальная? − запоздало вспоминает художница. Я одариваю её наглым взглядом блестящих глаз:       − Твоя любовь оказалась заразной.