Мы стоим на краю

Нет волнения — есть покой. Нет невежества — есть знание. Нет страсти — есть безмятежность. Нет хаоса — есть гармония. Нет смерти — есть Сила.

1. Квай-Гон Джинн прекрасно помнил, как первый раз встретил Оба-Вана Кеноби. На Корусант опускался закат. Квай-Гон стоял у одного из огромных окон Храма Джедаев, дожидаясь, когда Магистр Йода закончит урок с юнлингами, чтобы доложить о результатах последней миссии и поделиться кое-какими мыслями. Было тихо. Только из тренировочного зала доносились вибрация мечей и пальба дроидов. А потом и эти звуки исчезли, чтобы в следующую секунду мертвенное безмолвие наполнилось по нарастающей топотом ног и голосами. В коридор выбежала толпа мальчишек и девчонок. Они скользили по полу, смеялись, толкались, и увидь их кто – не поверили бы, что это будущие защитники галактики, а не группка школьников на экскурсии. Но у них ещё всё впереди. Квай-Гон знал это по себе. Годы обучения казались далёким прошлым, ещё более, чем на самом деле. Он смотрел на своё отражение в зеркале, ещё не старое, но уже расстающееся с молодостью, и иногда переводил взгляд на этих детей, похожих на резвящихся котят.       Что-то ударилось о его бедро. Рыцарь-джедай опустил взгляд, и увидел одного из мальчишек, стоящего возле него и глядящего снизу вверх с таким испугом в глазах, что у Квай-Гона защемило сердце, будто это он налетел на малыша, а не наоборот.       – Простите, мастер. – Пролепетал онемевший от ужаса ребёнок и отступил на два шага. Его одноклассники уже пробежали мимо, кажется, не заметив отставшего товарища.       У мальчика были голубые глаза. Пронзительные и чистые. С такой же ясностью смотрел Квай-Гон, когда был в этом возрасте. Сколько этому юнлингу лет? Не больше десяти. Если за три года никто не возьмёт его в падаваны, он пропадёт. Но джедай чувствовал Силу в этом ребёнке. Сейчас, когда они стояли напротив друг друга, могучий рыцарь и дитя, едва начавшее осознавать добро и зло, Сила мальчика будто тянулась к Квай-Гону, как сын тянется на руки отца. Сын, которого не может иметь ни один джедай.       – Как тебя зовут? – спросил Квай-Гон.       – Оби-Ван Кеноби, мастер. – Ответил юнлинг, кажется, немного успокоившись. Наверняка он думал, что джедай собирается доложить о его недостойном поведении Магистру Йоде.       Квай-Гон улыбнулся и погладил мальчика по голове. Тот смотрел с таким ужасом, будто его собирались кинуть на съедение тиграм. Ещё бы, первое положение непоколебимого кодекса рассыпалось у него на глазах в пыль, и рыцарь-джедай улыбался.       – Я предрекаю тебе великое будущее, Оби-Ван Кеноби. Иди. – И убрав руку, Квай-Гон прошёл мимо мальчика в зал, где его уже дожидался Йода. В последний момент он бросил взгляд на стекло, в котором отразился убегающий силуэт юнлинга.       Разговоры с Магистром всегда были продолжительными и вдумчивыми. Ни одно слово не произносилось зря. Это нравилось Квай-Гону, но вне Храма он продолжал проявлять человечность в беседе и обхождении с людьми. Йода выслушал всё, что имел сказать джедай, дал несколько советов, как обычно, намёками и перифразами, готовыми запутать неподготовленного слушателя, и на прощание сказал:       – Ученика тебе надо взять, Квай-Гон. Ты своенравен, но как никто ощущаешь Великую Силу. Знания твои падавану полезны будут.       Как будто задетые упоминанием его своенравия, пробудились посаженные на цепь чувства Квай-Гона. Как хитро и мудро мироздание, как последовательно и логично всё устроено в мире. Сначала этот мальчик, а теперь предложение Магистра. Но нет, не поддаваться, не показывать своих эмоций, лишь разумом можно достичь желаемого.       – Я был бы рад взять падавана, Магистр, тем более, с вашего благословления. Я могу выбрать себе ученика, ведь верно?       Йода несколько раз кивнул и ответил:       – Ученика себе выбрать можешь ты. Но помни, законы джедаев не запрещают любить, но привязываться – нам опасно.       – Я буду осторожен, Магистр. – Заверил Квай-Гон. – Я бы хотел взять в падаваны юного Оби-Вана Кеноби. Надеюсь, никто не опередил меня в этом желании.       Йода нахмурился.       – Знаю я, что кроется за этим выбором. Он на тебя похож. Ему трудно подавлять чувства. Не сделаешь ли ты ему худо?       – Если вы сомневаетесь во мне, Магистр… – начал Квай-Гон, с отчаянием ощущая, что теряет контроль над эмоциями, но Йода замотал головой.       – Важно лишь, сомневаешься ли ты в себе.       – Не сомневаюсь, Магистр. – Возможно, слишком скоро и самонадеянно, возможно, не слишком честно прозвучал ответ, но Йода больше не испытывал рыцаря.       – Юный Оби-Ван твоим падаваном пусть будет. Но помни, Квай-Гон, теперь лишь ты за него в ответе.       – И я не подведу. Да пребудет с вами Сила, Магистр.       – Да пребудет с тобой Сила.       Через три дня Оби-Ван покинул товарищей юнлингов и начал обучение с Квай-Гоном. 2. Квай-Гон отлично помнил, когда впервые прикоснулся к Оби-Вану вне курса обучения. В детстве, после того, как джедай взял мальчика в падаваны, и как только тот понял, что это не расплата за то неловкое столкновение в коридоре, Оби-Ван показал свою истинную сущность. Он был смешливым и энергичным ребёнком, легко увлекался чем угодно, ему всё было любопытно, и всё он желал знать до мельчайших подробностей. Он старался быть послушным и подчиняться кодексу, но как и в Квай-Гоне, в нём была проявлена не только Великая Сила, но и сила жизненная, и наставник видел, как тяжело даются его ученику медитации, лекции и беседы. Оби-Ван сидел ровно, слушал внимательно, но маленькая ручка то и дело взлетала вверх и принималась теребить тонкую косичку, вдоль шеи спускавшуюся на плечо. Когда жест становился уж слишком навязчивым, Квай-Гон одёргивал падавана, тот извинялся и обещал быть внимательнее, но уже через несколько минут снова принимался за старое. Квай-Гон решил положиться на время, и оно сыграло свою роль. Джедай не заметил, когда Оби-Ван перестал теребить косичку, знак отличия падавана. Но вместе с тем, забыв о втором положении кодекса, упустил из виду и перемены в характере мальчика.       Оби-Ван быстро из ребёнка превратился в подростка. Окрепло его тело, а вместе с ним – и разум. Квай-Гон с удивлением обнаружил, что падаван не мучается от кризиса переходного возраста, что могло означать только одно: он тщательнейшим образом следует джедайскому учению, не позволяет эмоциям и физиологии брать контроль над сознанием. Оби-Ван стал менее общителен, у него сузился круг друзей, он больше времени стал уделять учёбе, чем раньше, жадно слушал всё, что говорил ему учитель, и иногда хмурился, когда его наставления расходились с положениями кодекса, и больше любил дипломатические миссии. В четырнадцать лет Оби-Ван начал побеждать Квай-Гона в поединках, но не на мечах, а в умении владеть Силой. Рыцарь-джедай всё чаще оказывался обездвижен, лишён дара речи или кинут через целый зал. Это радовало его, как наставника, но как человек, он тосковал по человечности, которую выпускал из рук Оби-Ван в угоду учению. И только победы над учителем на короткие мгновения украшали юное лицо падавана улыбкой, которая в остальное время хранилась в пыльных сундуках прошлого, куда легло прошедшее полузабытое детство.       А потом у Оби-Вана умер друг. Квай-Гон с учеником летали на задание в далёкую систему, а когда вернулись, Оби-Вану передали, что один из его товарищей, оставшихся ещё с ранних дней обучения, погиб в бою, защищая жизнь учителя. Услышав это, Оби-Ван не вымолвил не слова. Он побледнел, будто ему не хватало воздуха, а потом резко развернулся и пошёл прочь. Квай-Гон инстинктивно знал, что должен как-то поддержать ученика. Он наскоро доложил о результатах их миссии, и помчался искать Оби-Вана. Тот был у себя в комнате, лежал на кровати, завернувшись в плащ. Квай-Гон сел рядом и попытался говорить, но падаван только больше закутался в плотную материю. Джедай чувствовал, как из юноши уходит Сила. Он был в смятении, жутком, недостойном его звания смятении, и в растерянности. Он, Квай-Гон Джинн, мог найти выход из любой патовой ситуации в любых переговорах, но не знал, как утешить мальчика, лишившегося друга, частички его души и жизни. Ему не было дела до того, что на его глазах нарушался Кодекс. Всё, чего ему хотелось, это поделиться с Оби-Ваном частичкой человеческого тепла, убедить его, что всё будет хорошо, что мир не закончился, что за смертью непременно последует жизнь. А потом, интуитивно, он наклонился и обнял падавана за плечи.       До того подрагивавшее от всхлипов тело замерло, и Квай-Гон испугался, что сделал только хуже. Он начал отстраняться, но Оби-Ван откинул с лица капюшон и посмотрел на мастера покрасневшими от слёз глазами.       – Пожалуйста, мастер, – прошептал он, – я знаю, что нельзя, но мне так плохо. Вы не могли бы лечь рядом и подержать меня? Мне стало легче, когда вы прикоснулись ко мне.       Квай-Гону стало всё равно, чего ему может стоить эта минута. Даже если бы их изгнали из Ордена за эту слабость и близость, он бы рискнул этим, лишь бы утешить ученика. Оби-Ван стал ему как сын с первого месяца их обучения. И теперь он чувствовал себя в ответе за него. А ещё в глубине души ощущал он ниточку, тянувшуюся к симметричной точке в душе Оби-Вана, и он не мог дать разорваться этой связи. Он аккуратно опустился на узкую койку позади ученика и крепко обнял его одной рукой, другую подложив под голову. Он смотрел в его затылок, едва не утыкаясь носом в короткие волосы, и чувствовал запах, казавшийся таким родным, будто Квай-Гон всю жизнь провёл окружённый им. Оби-Ван нашёл ладонь руки, обнимавшей его, и крепко сжал её в своей. Квай-Гон зажмурился, чувствуя, как неприятно ёкает сердце. Как давно он забыл название этого чувства, как долго держал на привязи крылья самого прекрасного, что было дано человеку. Быть джедаем – значило забыть, человек ты или какое бесформенное создание из далёкой галактики, и быть хранителем мира. Но сейчас, держа в объятиях молодого ученика, который мог бы быть Квай-Гону сыном, не будь они теми, кем были, он чувствовал, как цепь ржавеет, скрипит, и как размыкаются кольца. Ещё немного, и крылья вырвутся на свободу, унося разум джедая в заповедные запретные края, ключ от ворот которых выбросил в бездонный колодец джедайский кодекс. Как ужасно, что нельзя оставить всё, сбежать, похоронить себя в забвении и одиночестве на какой-нибудь Богом забытой планете, куда новости из внешнего мира поступают только от залётных контрабандистов. Но нет, от звания джедая не сбежать, и возможно, это тоже проверка. Сможет ли Квай-Гон держать себя в узде, сможет ли довести обучение до конца, своей глупостью и слабостью не поставив под удар и себя, и юного ученика? Любимого ученика? Любимого?       Лёжа так, обнимая успокоившегося и задремавшего Оби-Вана, Квай-Гон молил Силу укрепить его дух, дать ему сил справиться с этим окаянным чувством. Он, не молодой уже человек, столько лет исправно следовавший заветам джедаев, сломался именно теперь, когда должен был быть стоек, как никогда. Влюбился в мальчишку, своего ученика, и ничего не мог с этим поделать. Надо было хотя бы встать и оставить Оби-Вана одного, но Квай-Гон не мог отпустить руку, не мог отстраниться от тёплого молодого тела. И вряд ли теперь когда-нибудь сможет выпустить падавана из-под крыла.       Оби-Вану было семнадцать. 3. Иногда Квай-Гон думал, что хуже: нарушить кодекс или врать самому себе, что нарушения не было. Потому что если бы он утверждал, что не хочет помнить этого, это было бы ложью, но помнить – значило преступать всяческие границы.       После того случая, когда Оби-Ван заплаканный заснул в объятиях наставника, в их отношениях что-то надломилось. Как ученик, юноша по-прежнему был примером для подражания ровесникам и предметом зависти других мастеров. Но под маской прилежного падавана крылся человек, который чувствовал напряжение нити, соединявшей их с Квай-Гоном, едва ли не лучше, чем беспокойство Силы. Та кипела. Та плескалась и волнами разбивалась о выраставшие на пути айсберги чувств. Квай-Гон боялся смотреть в глаза ученику. Он боялся увидеть там отражение собственных чувств. Страсти, которая запрещена кодексом едва ли не строже прочих эмоций. Хуже мог быть только гнев, и Квай-Гон гневался на себя за слабость, за малодушие, за похоть, а Оби-Ван всё не спускал с него глаз, всё говорил чуть тише, чем обычно, всё стоял ближе, чем когда-либо прежде, всё больше старался прикоснуться. Квай-Гон всё бы отдал за возможность объявить юношу готовым к испытаниям, но стать джедаем в столь юном возрасте было если не невозможно физически, то недопустимо кодексом, и рыцарь ждал, терпеливо и смиренно, всё больше времени проводя в молитвах и медитациях. Кто испытывал его? Само ли мироздание, или сила земная, физическая? Мог ли преданный ученик быть подослан недоброжелателями, чтобы уличить Квай-Гона в непотребстве и с позором изгнать его, или, что было бы лучше, казнить? Джедай с радостью принял бы смерть, но та не шла, сколько бы он ни кидался в безрассудный бой.       – Вы с ума сошли, учитель! – взмахнув рукой, Оби-Ван с помощью Силы притянул Квай-Гона к себе, а потом захлопнул двери корабельного шлюза. – Вас могли убить! Надо убираться отсюда!       Ему недавно исполнилось девятнадцать. Он расцвёл, кажется, в полную силу, и если ему ещё оставалось, куда расти, Квай-Гон этого не перенесёт. С каждым днём выдерживать близость ученика, которая становится всё навязчивее и интимнее, было труднее.       – Ты слишком заботишься обо мне, падаван. – Сказал Квай-Гон, садясь. Корабль оторвался от земли и теперь набирал высоту. – Одна жизнь или тысяча – что важнее?       – По долгу, я должен выбрать тысячу, но по душе – если та одна принадлежит дорогому человеку, то нет ничего дороже её. – Оби-Ван был серьёзен. Он не шутил, не заигрывал, не преувеличивал. Сила дрожала и стрекотала в воздухе электрическими разрядами и забиралась под кожу Квай-Гона.       – Из-за таких вот мыслей Совет не делает меня магистром. – Квай-Гон встал и отвернулся. Их каюта была невелика, но на двоих места было достаточно. За тонким стеклом иллюминатора плыла бесконечная, усыпанная звёздами, бархатная бездна. Страшно было представить, что от этой титанической пустоты отделяли лишь пара сантиметров металла.       – Но ведь ваши мысли правые, мастер. – Возразил Оби-Ван. – Вы великий джедай, но в вас есть человеческое, которого так не хватает нашим собратьям. Если бы только…       – Никаких «если бы». – Квай-Гон обернулся. Теперь он был зол. – Ордену Джедаев тысяча лет, и доселе такие, как я, не становились даже рыцарями. В этом смысл, Оби-Ван, мы должны уметь сдерживать страсти, чего бы нам это не стоило. Мы должны не задумываясь приносить себя в жертву ради Республики. Довольно и одного ренегата в моём лице. Я клялся Магистру Йоде, что мои пагубные идеи не передадутся тебе, но теперь я вижу, как сильно ошибался в своих силах и в верности своему слову. Ты сейчас на перепутье, падаван, и либо ты отринешь насаждаемую мною ересь, либо предашься ей, и все годы обучения пойдут прахом.       – Не прахом! – возразил Оби-Ван. – Не прахом, если это позволит нам… Мне… Если я смогу сказать и сделать то, что…       – Падаван…       – Нет, учитель, молчите! – молодой человек взмахнул рукой, и джедай лишился голоса. – Слушайте. Слушайте вибрацию Силы, слушайте – стук моего сердца, слушайте моё дыхание в этой абсолютной тишине. Вы предрекали мне великое будущее, и я иду к нему. Я обуздал Силу, но обуздать страсть – не способен. Тем более, когда Сила говорит мне всё, что вы пытаетесь умолчать. Ваша рвётся ко мне, вы знаете это лучше меня. И если это будет стоить мне жизни, если это будет стоить мне изгнания, я позволю ей прорваться.       Оби-Ван с помощью Силы заставил наставника подойти к нему вплотную. До того только более старшим джедаям удавалось полностью подчинить себе волю Квай-Гона. А теперь – этот мальчик. Что если Квай-Гону просто хотелось подчиниться ему? Он смотрел на него сверху вниз с невообразимой тоской во взоре. Его взгляд будто умолял сжалиться и отпустить его. И Оби-Ван отпустил, но не мастера, а страсть.       С мягким шорохом упали на пол плащи. Со стуком присоединились к ним световые мечи. Квай-Гон обеими ладонями обнял шею Оби-Вана, будто считал того достаточно глупым, чтобы разорвать этот волшебный поцелуй. Падаван ухватился за плечи учителя и потянул его за собой на кровать. Когда тёплое и могучее тело накрыло его, он охнул, невольно прервав танец губ. Квай-Гон поглядел на него помутившимся взглядом, и Оби-Ван знал, через Силу ли, сердцем ли, что что бы сейчас ни сказал его наставник, остановиться они бы уже не смогли, как не смогли бы вернуться к прежней жизни.       – Учитель, прошу вас! – всхлипнул Оби-Ван, когда сильные руки Квай-Гона избавили его от туники, а губы пустились в путешествие по обнажённому торсу. – Молю вас, о, Сила, только не сдерживайтесь. Я ждал с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. За все эти годы, учитель, за всё это терпение, пускай воздастся нам сполна.       Всё случилось быстро, с разгорячёнными касаниями рук всюду, куда они могли дотянуться, с лихорадочным скольжением влажных, опухших от поцелуев губ, со вздохами, иногда становившимися похожими на всхлипы.       Квай-Гон помнил, как первый раз вошёл в своего ученика. В мальчишку, на тридцать лет моложе его. Джедай готов бы был признать перед всем советом, что и раньше отдавался похоти, готов бы был признаться во всём, лишь бы сделать этот благодатный момент вечным, лишь бы с миром унести его в памяти в глубину веков и галактик.       Оби-Ван выгибался навстречу, судорожно хватался немеющими от наслаждения пальцами за плечи наставника, его губы были приоткрыты так соблазнительно, что было бы преступно не касаться их при каждой возможности. Падаван шептал имя учителя, молил не сдерживать, ужасно ругался и клялся в вечной любви. Квай-Гон испытывал такую гремучую смесь страсти и нежности, что хотелось плакать, но это стало бы не лучшим завершением их любовного акта.       – Учитель! – охнул Оби-Ван, запрокидывая голову так, что заманчиво изогнулась шея, и кончил.       Квай-Гон был удивлён заметить, что ученик достиг оргазма, хотя джедай ни разу не дотронулся до его члена. Оби-Ван обессиленно лежал на подушке, ловя воздух, и картина, которую он собой являл – взмокший, раскрасневшийся, с белыми пятнами спермы на животе, – подтолкнула Квай-Гона к разрядке. Он излился внутрь падавана, протяжно простонав, и переждав пару мгновений, вышел из него и лёг рядом, обняв Оби-Вана за талию. Молодой человек сумасшедшими глазами смотрел в потолок.       – О, Сила. – Прошептал он. – Я клянусь всем Орденом Джедаев, учитель, что если вы заикнётесь о том, что это было ошибкой, и мы должны прекратить это, я своей рукой убью нас обоих. – Он повернулся к Квай-Гону лицом и улыбнулся. – Я знаю одну планету. Там царят свободные нравы, приверженцем которых я не являюсь, но они смогут… Квай-Гон, там мы сможем обвенчаться, и ни одна живая душа об этом не узнает. Прошу, летим туда.       Рыцарь-джедай закрыл глаза. Он плакал. Разбушевавшаяся Сила снабжала его картинами ужаснейших последствий любого решения, которое он впредь примет. Но чтобы не тревожить ученика, он приподнялся и поцеловал его.       – Хорошо, летим. – Согласился он. – Но я хочу, чтобы ты был готов к тому, что остаток дней ты проведёшь во лжи.       – Нет, не в лжи. – Возразил Оби-Ван. – Ложью было бы и дальше скрывать друг от друга свои чувства. Всё остальное – конспирация. И я уверен, когда-нибудь мы сможем сказать, что поступили так для благого дела.       Квай-Гон рассмеялся. В ту минуту его смех сделал Оби-Вана самым счастливым человеком во вселенной, если можно было быть ещё счастливее, чем он уже был.       – Нам надо сказать пилотам, чтобы изменили курс. – Серьёзно заметил Квай-Гон.       – Я уже сказал. – Пробормотал Оби-Ван, устраивая голову на груди учителя. – Мы уже в пути. Завтра утром для нас начнётся новая жизнь.       – Ты всё это спланировал. – Отчасти укорительно произнёс Квай-Гон.       – Так и есть. – Подтвердил Оби-Ван. – Мне Сила подсказала. А вы велели всегда доверять ей.       – Воистину, мне достался самый способный ученик во всей Республике. – Усмехнулся джедай.       Они заснули так, тесно сплетясь на узкой кровати. А утром корабль приземлился на отдалённой планете, несколько часов на которой навсегда изменили жизнь двух джедаев. Когда они с опозданием предстали перед Магистром Йодой с докладом, Квай-Гон готов был поклясться, что тот о чём-то догадывался, но это было не важно. Пока небеса не рушились, пока тяжёлые шаги стражи не раздавались в коридоре, пока Сила не уходила из мира, – всё было неважно, кроме той ниточки, которая теперь связала их до самой смерти, и золотыми кольцами лежала на простынях их постели, каждую ночь, когда они засыпали в объятиях друг друга. 4. Смятение пришло в Республику, и в следующие шесть лет она погрузилась в хаос, который не замечали ни прохожие на улицах, ни торговцы на рынках, ни пилоты за штурвалами. Ходила ходуном экономика, как колосс на глиняных усталых ногах дрожал зал совета Сената, зверствовали колебания Силы. Джедаи ходили как в воду опущенные, вроде не особо отличавшиеся от обычных себя, но каждый знал, что другой чувствует то же, знает, что грядут перемены, к добру ли они будут или к худу, а избежать их не удастся, ибо мироздание – безумный учёный и рисковый рулевой: намешав в мензурке всех веществ понемногу, выбросив карту и вдавив педаль газа в пол, он несётся навстречу кирпичной стене конца всего сущего, забирая такие немыслимые виражи и трясясь на таких ухабинах, что незадачливым пассажирам остаётся лишь молиться про себя да крепче сжимать зубы, чтобы их не выбить или не прикусить язык. И джедаи впервые почувствовали себя таким же беспомощными, как их прочие спутники на этом рейсе, ибо если раньше они могли общими усилиями чуть вывести экипаж на проторенную тропу, теперь же она ушла в такой лес, что вместо дров лежали сплошь стволы, поваленные ураганами и прогнившие до нутра, чёрные и населённые расторопными древесными тварями.       Казалось, что единственным островом покоя и равновесия в этом бушующем океане мироздания, волны которого поднимались так высоко, что грозили выплеснуться за пределы атмосферы, были временные бездушные пристанища тайных супругов, джедая Квай-Гона и его падавана Оби-Вана. Куда бы ни забрасывала их капризная судьба, в каких бы шалашах и хибарах не приходилось бы им коротать ночи, даже самое захолустье, в котором они могли остаться наедине, виделось им священным убежищем, укрытием от беспорядочности и ярости окружающего мира, так и норовившего либо изобличить их перед товарищами по Ордену, либо изничтожить совсем. Из каждого одноразового приюта пара пыталась унести уникальное воспоминание, чтобы сохранить его в сердце, как обычные люди хранят памятные фотографии в вычурных рамках на каминных полках и прикроватных тумбочках. Острый запах костра на берегу реки, дуновение ветра в гуще древнего застоявшегося леса, острые песчинки в пустыне, налетающие на незваных гостей, будто пчёлы на неуклюжих медведей, решивших полакомиться сладким плодом их трудов, – и перечислять эти мелочи можно было бы бесконечно, но роднее и милее всего, как ни странно, были бездушные и одноликие каюты кораблей, принявшие на своём веку бессчётное количество гастролёров, где наступала тишина, где останавливалось время, и нельзя было принять решение, которое как-то изменило бы ход событий. Когда висишь в пустоте, простирающейся так далеко, что при попытке вообразить это, начинает болеть мозг, когда тебя окружает только смертоносная, холодная, неприветливая бездна, прекрасная, как царевна-вдова в трауре, усыпанная алмазами, чувствуешь всю свою беспомощность и мелкость, будь ты хоть джедай, хоть король какой-нибудь развивающейся планеты, хоть верховный канцлер Сената.       Играет приятная музыка, в каюте жарко, Оби-Ван, укутанный в простынь, как в греческую тогу, лежит на кровати и смеётся детским искренним смехом над неосторожной шуткой мастера, а Квай-Гон, обнажённый по пояс, сидит на полу, чуть в отдалении, такой настоящий, такой живой, что забывается, кто они на самом деле. В такие моменты, когда они принадлежат только друг другу, и всё космическое пространство отделяет их от реальности, они сбрасывают чины и звания и становятся теми, кем хотят быть – двумя любящими друг друга мужчинами, а не рыцарями, хранителями мира, обязанными пожертвовать самую жизнь во благо других людей; во благо триллионов оных, тех, кого они не узнают никогда.       Назначение на Набу – как приговор, как удар судейского молотка, как последнее слово на эшафоте и лязг гильотины. Когда они стоят перед Магистром Йодой, Оби-Ван чувствует, как дрожит воздух вокруг Квай-Гона, как Сила бунтует и желает вырваться из узды, отпуская на свободу носителя. Падавану хочется взять наставника за руку, посмотреть ему в глаза, улыбнуться и сказать, что всё будет хорошо, но все эти желание – преступления против Кодекса, и два джедая, стоящие перед советом для получения задания, по сути – два приговорённых перед судьёй, слушающие обвинение. И Оби-Ван хочет проклясть тот момент, когда родители (кто такие? откуда взялись?) отдали его в ученики джедаев, тот момент, когда из-за каких-то бактерий в организме его лишили нормальной жизни, возможности смотреть на любимого человека столько раз, сколько захочется, говорить с ним о том, о чём угодно, а если выбрать правильную планету, то и целовать, где заблагорассудится. Но нет, они стоят в этом прозрачном зале, одетые в какие-то халаты и говорят с зелёным карликом, который, словно ревизор, следит за каждым движением мышц на их лицах, дожидаясь, когда они себя выдадут. «Но нет. – Думает Оби-Ван. – Йода не зол, он ведь джедай, лучший из лучших. И как я разрываюсь между желанием быть как он и быть со своим мужем. И почему джедаи не могут чуть-чуть ослабить натяжение? Чуть-чуть отпустить узду, и лошадь радостно помчится во весь опор, а не под гнётом будет плестись проторенной тропой к полной деградации».       – Почему им не сделать тебя магистром? – раздражённо восклицает Оби-Ван, кидая плащ на очередную ко всему равнодушную постель очередной видавшей виды каюты корабля, мчащего их на верную смерть. – Ты мог бы переменить весь уклад Ордена к лучшему. Если сейчас мы сражаемся, ведо́мые лишь долгом и учением, представь, какую мощь мы обрели бы, если бы руководствовались ещё и личными чувствами? Сражаться за дом, семью, – это же совсем иное, чем покорно дёргаться на ниточках кукловода, которого мы все знаем, как Кодекс!       – Молчи! – сам того не ожидая, Квай-Гон вспылил, и Силой заставил ученика молчать. – Ты сам не ведаешь, о чём говоришь. Ордену тысячи лет, и вряд ли мы с тобой первые, кто пошёл против братства, но подумай, неужели за такое время не нашлось бы ни одного смельчака, рискнувшего перекроить режим? Поверь, Орден висит на куда более тонком волоске, чем ты думаешь, но присягнув ему на верность, и будучи человеком чести, я не стану палачом, который его перережет. Я говорил тебе сотню раз, и повторю ещё тысячу: именно из-за таких мыслей я до сих пор не стал магистром. Но для тебя, для тебя, Оби-Ван, я хочу лучшей судьбы. Я обещал Магистру Йоде и себе, что моё влияние не доведёт тебя до худого, и если уж сам я не удержал тебя от беды, прошу, ради меня, остановись прежде, чем перешагнёшь за край. Мы с тобой, да и весь мир сейчас, стоит на острие ножа, и никто не может знать, когда лезвие дрогнет, и нас сбросит в бездну. Пообещай мне, что простоишь до конца. Иначе для чего было всё это? Я стар, мне осталось меньше чем можно подумать, как бы удачно ни повернули события, но я хочу, чтобы ты увидел лучшие дни, и если только ты не отринешь гордыню, гнев и самомнение, получится, что всё было напрасно, и твой путь окончится, не успев начаться. Я предрекал тебе славу, Оби-Ван, и я не успокоюсь, пока ты не достигнешь её. Ты понял меня?       Молодой человек переводил дыхание, захлебнувшись тем, что хотел сказать, но не мог. Слова учителя проникли ему под кожу, переплелись с каждым нейроном и словно изменили само его существо.       – Я понял тебя. – Кивнул он, а потом подошёл к распалённому джедаю и поцеловал его. – Но и ты меня пойми. Я хочу большего.       – Будь терпелив. – Успокоившись и улыбнувшись ответил Квай-Гон, прижав Оби-Вана к себе. – И я обещаю, очень скоро настанет день, когда те же слова ты будешь говорить уже своему ученику.       – А ты – новому своему. – Оби-Вану неудержимо хотелось раствориться в учителе, срастись телами и слиться сознаниями, но это было невозможно, а потому он просто прильнул к его крепкому телу и блаженно улыбался, находясь в секунде от того, чтобы поцеловать любимые губы. – Когда у тебя будет новый ученик, я буду считать его нашим сыном. Я буду наблюдать за вашими успехами. И он будет знать. Нам нужен хоть кто-то, кто будет знать, через что мы проходим.       – Не будь глупцом, Оби-Ван, ты знаешь, что это невозможно. – Ухмыльнулся Квай-Гон, и тут у него перехватило дыхание, когда ладонь падавана скользнула по его груди и ниже, не стесняясь и не томя.       – Но иногда так хочется. – Пробормотал молодой джедай, целуя шею учителя за ухом. – Так хочется отринуть бытие и отдаться наивной вере в свет и радость. Кодекс отобрал у нас эмоции, страсти, сомнения, но не может же он проникнуть в наш разум и отнять наши мечты. Всё, о чём я мечтаю, Квай-Гон, это ты, это мы, это наша с тобой вечность.       – И она у нас есть, – прошептал джедай. – У нас есть вечность. Но нет мгновения.       Через несколько часов корабль вошёл в космическое пространство Набу. 5. Боль. Сколько боли в этом мире! И если Орден научил нас отрешаться от боли ментальной, то от боли физической спасения нет. Но умирать не больно, я клянусь тебе. Куда больнее, чем умирать, мне было смотреть на тебя, когда ты переставал быть человеком, и становился джедаем, тем идеальным, будто нарисованным защитником мира в Галактике. И ещё больнее мне было видеть те искры человечности, которые мимолётно вспыхивали в тебе, и знать, что они погаснут, не дав огня, и я не успею отогреть у их всполохов озябшие и онемевшие руки. До того, как я встретил тебя, меня учили, что эти руки способны лишь держать меч и нести равновесие и мир во вселенную. Что для нас эта Вселенная? Эта безымянная масса тёмного вещества, где, как иглы, натыканы звёзды, как нитяные узлы насажены планеты, как пыль разбросаны люди, – что она для нас, у которых нет того священного, из-за чего спокон века шли в бой солдаты и складывали свои жизни на жертвенный алтарь гармонии? Ты научил меня, что эти старческие руки всё ещё способны дарить тепло и ласку, способны утешить и приголубить. Лишь ты – солнечный свет в тёмной снежной пустыне одиночества, предписанного нам теми предками, которые воздвигли Храм и избрали за нас наши судьбы. Сколько раз ты был прав, и сколько я ошибался, – сколького мы могли бы достичь, родись мы не теми, кем родились. Если бы мир мог изменяться любовью, моя любовь к тебе сдвинула бы горы, изменила очертания материков и размеры Вселенной, но всё, что нам дано – это Сила, и Силой единой могли мы вершить судьбу свою и людей, которые вряд ли вспомнят наши имена.       Ты помнишь дуновение ветра на зелёных планетах девственных лесов? Неимоверный допотопный ужас перед тысячелетними скалами? Благоговение перед ревущем в победоносном гневе титаном океана? Ты помнишь мир, весь покрытый водой? И целый мир – ледяную пустыню? И мир, так похожий на наш, но пропитанный ядовитыми парами, породившими такие смешные существа, населявшие его? Как же они звались, ты помнишь? Ты помнишь те мгновения, когда переламывалась плоскость, и из бытия джедаем, как сквозь чёрную дыру, расщепляясь на атомы и собираясь вновь, но уже в иных комбинациях, мы ныряли в бытие двух человек, наделённых душой и чувствами, тяготеющих друг к другу? Где те преграды: вооружённые кордоны и колючие проволоки, блокпосты и покачивающиеся на волнах буи, разделяющие два государства? Мы были подданными Ордена Джедаев и мира простых людей, тех величайших держав, у которых нет договора о дружбе и соглашения о двойном гражданстве. Мы с тобой – два нелегала, вечные странники, обречённые скитаться впредь между мирами, как носится в полуденном штиле ошалевшая от жары муха.       Я клялся, что не испорчу тебя, но не делал ничего, кроме как нарушал клятву. Но я обещал, что ты станешь великим, и теперь, будучи твоим незримым ангелом хранителем, тенью твоего сознания, твоим преданным слугой и верным возлюбленным, я отправлюсь за тобой, в какой бы пыльный и тёмный, такой тихий и уединённый уголок вселенной ни занесла бы тебя судьба. Я буду вечно с тобой, как бы ни терзала меня совесть за то, что я стану тебе вечной пыткой. Будучи здесь, я дальше от тебя, чем центр вселенной от её окраины, дальше, чем Бог от своих приверженцев. Как скучаю по тебе! Как много вещей, в которых я перед тобой виноват; настолько много, что начни я их перечислять, и жизнь твоя миновала бы. Но Сила, Сила! Как многое я отдал бы, лишь бы отменить все свои решения и вернуться в тот злосчастный день, когда избрал тебя учеником. Как бы хотел я в тот день устоять перед соблазном и пройти мимо тебя. Как много страданий избежал бы ты, не будь меня с тобой рядом.       Но нет, я не жалею ни о мгновении, дарованном мне рядом с тобой. Жизнь джедая пуста и бесплотна, и как же повезло мне, что в мою ворвался вихрь, ураган, цунами, – что в неё ворвался ты, последний оплот человечности в нашем навек лишившемся лица Храме, последняя песчинка на идеально выметенном полу громадного собора, чьи своды беспощадно давят, высасывая жизненную силу, на каждого, кто осмелился войти в его врата, подобные границе между мирами.       Мой дорогой Оби-Ван! Как бы грустно мне ни было, а впереди у нас ещё долгие годы, в которые мы вместе будем более одиноки, чем были когда-либо порознь. Но я верю, что всё это не напрасно, и поверь мне, любовь моя, что если бы я не предвидел, что у всего, что делалось с нами, было высшее предназначение, я не допустил бы своей смерти. Я знаю, милый, как больно тебе было, и поверь, мне не менее больно видеть, как ты страдаешь. Но верь мне, что осталось немного, и в сущности, что такое пара десятилетий в сравнении с вечностью, которая ожидает нас? Ты должен быть сильным за нас обоих, Оби-Ван, ведь на тебя сейчас смотрит весь мир, сам того не понимая, расфокусированным взглядом шаря по звёздным картам в поисках ответа на извечный вопрос: что делать? А я скажу тебе, что. Живи! Живи, как жил бы, если бы не было Ордена, как отдавался бы потоку мироздания, не ограничивай тебя Кодекс, как любил бы, если бы в твоём изгнании мы с тобой всё ещё были бы вместе, ибо ты – самое прекрасное и благодатное, что снизошло до меня за всю мою долгую, но кажущуюся такой незначительной по меркам геройских деяний жизнь.       Я вижу тебя, Оби-Ван, даже если ты не видишь меня. Но зато любовь мою ты будешь ощущать вечно, так же как я навсегда запечатлею в своей бестелесной памяти твои улыбки, смех и слёзы, прикосновения и взгляды, такие преступные, такие желанные, такие священные. И если бы только Орден мог видеть их так же, как вижу их я, он бы рухнул раньше, стеная по упущенному счастью…       …Оби-Ван рыдал, слушая голос Квай-Гона обращавшийся к нему с того света, но более отчётливый, чем когда либо. Он ощущал присутствие супруга в своей голове, его руки вокруг себя, его дыхание на шее. «Что знаешь ты о боли? –думал Оби-Ван. – Ты знал только томление от хранимой нами тайны. Ты умер, не успев почувствовать агонии. Ты не видел того кошмара, на который обрёк нас мальчик, которому было суждено вернуть гармонию, которого ты хотел считать нашим сыном. Вот, всё что осталось от наших надежд: обезумевший от страха и смятения калека. Вот всё, что осталось от нашего Ордена: Магистр Йода, да я. А потому я не отрину долг теперь, когда на меня возложена последняя миссия, и самая важная, которая определит судьбу. Но ты не покидай меня, Квай-Гон, говори со мной. Не дай мне почувствовать, что я один».       По мере того, как одинокий корабль нёсся в чернеющую даль, в направлении Богом забытого Татуина, где предстояло бывшему джедаю невесть как долго коротать свои дни в полубредовом одиночестве, всё отчётливее становился голос павшего воина. А на руках Оби-Ван держал младенца, ребёнка того, кого он звал другом и братом, которого сам обучил и в которого верил, следуя завету Квай-Гона, и который стал всему палачом. Всего немного лет, и эта история подойдёт к концу, а пока –

Да пребудет с нами сила.