Держать сердце

«А что, если я», — подумал Аоба. Мир вокруг был нечетким. Запертая комната, темная и пустая, казалась выдернутой из чьих-то воспоминаний, и Аоба даже мог сказать, из чьих именно, если бы у него оставались силы на то, чтобы мыслить логически. Но сил не осталось. Он знал, что этот мир фальшивка, что они по-прежнему находятся в сознании Нойза, только боль от этого не стихала. Боль была невыносимой — Аоба сам не понимал, как может терпеть, почему до сих пор не отключился от болевого шока. Человеческое тело способно вынести больше, чем сам человек может представить, то же верно и для сознания, а его сознание… сознание Нойза… — Аоба, — позвал Нойз. Чуть шевельнулся в кровавых объятиях, и Аоба, не сдержавшись, закричал. От малейшего движения рана на его груди открылась и закровоточила сильнее. Он не представлял, почему до сих пор не умер от кровопотери — крови под ними, лежащими в обнимку на полу, набралось уже достаточно. Это похоже на утробу матери, судорожно подумал Аоба. Первые воспоминания младенца… еще до рождения… Воспоминания зародыша… Кровавый лес перед глазами — он видел во сне, но, когда спросил у матери, она… — Аоба, — Нойз убрал руку со спины Аобы. На этот раз тот не почувствовал боли, наверное, потому, что болело и так все, что могло болеть. Мир был красным и расплывчатым из-за слез, непрерывно стекающим по щекам. Когда-то Аоба думал, что не сможет проплакать дольше часа. Сейчас… Он не знал, сколько прошло времени. — Ты же останешься? — в голосе Нойза слышалась неприсущая ему растерянность, но даже в ней он был ужасающе уверен. Я так не могу, подумал Аоба. Поэтому мне не убедить его. Как бы я ни пытался. — У, — Аоба хотел ответить, но в этот миг Нойз положил руку ему на грудь напротив сердца, и слова оборвались, сменившись сначала всхлипом, а потом — еще одним криком. В месте, где к нему прикоснулся Нойз, росла и ширилась новая рана. — Я хочу почувствовать это, — Нойз говорил одними губами. Его трясло. — Твое сердце. Я слышу, как оно бьется. Хочу почувствовать. А ты? Хочешь почувствовать мое сердце, Аоба? — Не… нет, — голос срывался. Слишком больно. Тяжело дышать. «А что, если я…» — Не надо, Нойз… не на...! Аоба не понимал, как до сих пор не сорвал голос. Он мало что понимал — кровавая дымка перед глазами изменяла мировосприятие. Все вокруг было как в чудовищно искривленном зеркале — гордость и удовольствие, любовь и счастье… Все это принимало чудовищные формы. «Если бы я и правда любил его, — Аоба не мог понять, его ли это мысли, он и думать-то уже не мог, только вопить от боли, когда почувствовал, как пальцы Нойза проникают под кожу, погружаясь глубже и глубже, — если бы я любил, я бы смог убедить его, что это иллюзия. Не реальный мир. Только поэтому мы до сих пор живы, несмотря на…» На миг Аобе показалось, что он все-таки отключился, но ощущение крови и влажной плоти под пальцами вернуло его в реальность. — Мое… сердце, — Нойз тоже плакал. Ему было больно, как он и хотел. Нет. Он хотел не этого. Аоба не сумел его убедить. И, наверное, уже не сумеет. — Ты слышишь… как оно… бьется? Это не реальность, подумал Аоба. В реальности Нойз бы не смог говорить. Но он ведь не знает, что такое боль, он не знает… Только в Райм. Судорожные вдохи Нойза сменились истошным криком; он прижал руку Аобы к своей груди сильнее, и, ощущая тошноту, Аоба почувствовал, как его пальцы погружаются во что-то теплое и сравнительно твердое… а сравнительно — мягкое. «Это не реальность. В реальности ни один из нас бы не вытерпел». Мысль была более связной, чем Аоба ожидал. Сознание внезапно прояснилось. От этого стало только хуже. Аоба прекрасно понимал, в какой ситуации они оказались, и знал, что не может ничего изменить. Нойз не смог вырвать его сердце. Хотя, наверное, хотел. Теперь он стремился к тому, чтобы Аоба сделал с ним то же самое? «Если бы я вправду любил, я бы нашел выход. Я бы понял. Я бы сумел его вывести. А теперь он меня не послушает. Моей любви недостаточно, чтобы помочь ему. Значит, это не настоящая любовь». — Нет, — Аоба попытался освободить руку, — нет, я не… Он снова закричал, когда Нойз сжал его запястье обеими руками. Это было похоже на то, как если бы с него снимали кожу. Медленно, не спеша. Тела, влажные от крови; мы снимаем кожу друг с друга, понял Аоба внезапно. Мы причиняем друг другу боль каждым прикосновением. Если бы тут был только кто-то один, ему не пришлось бы страдать. «Если бы я вправду любил Нойза, я бы не думал о том, как сбежать. Даже в такой ситуации». Но, когда с тебя живьем снимают кожу, все человеческое забывается. Сначала ты думаешь — я буду держаться. Сначала ты держишься — плечо… предплечье… ниже… Когда дело доходит до второго плеча, ты принимаешься кричать. И чем дальше кричишь, чем сильнее боль, тем тяжелее остановиться. Невозможно. — Останься, Аоба, не уходи. Ты же останешься? Чистый эгоизм. Среди крови, сквозь слезы, болезненные протяжные крики и влажное чавканье расходящегося в стороны темно-красного, с синеватыми прожилками, мяса, — ты же останешься? Наверное, так Нойз и думал: «Останься со мной. Ненадолго. Только пока я буду жить. Разреши мне забрать тебя из реальности — ты нужен мне. Все, что мне нужно — боль и ты, Аоба. Что мне дать тебе, чтобы ты остался? Мое сердце? Хочешь держать в руке мое сердце, Аоба?» Пальцы Аобы по вторые фаланги утопали в горячем, мокром, скользком. Сопротивление чужой плоти… безумный пульс. Если бы Аоба мог говорить, он бы сказал, что ему не нужно сердце Нойза, что он не хочет оставаться тут и не хочет, чтобы сам Нойз оставался, что все это чудовищный обман, что они остановились на полпути, не пройдя самого важного испытания, и теперь способны только мучить друг друга. Но Аоба не мог говорить. Его тошнило, и это тоже было невозможно — вырвать. Не в этом мире. Тут ему не могло стать легче. Соприкосновение с другими людьми всегда ведет к боли, но не только же к ней, если не останавливаться на этом, можно узнать еще много чего… Вот только они остановились. Чужая плоть расступилась с влажным хлюпаньем, выпуская руку Аобы. После жара, кипевшего в крови Нойза, воздух показался Аобе необычайно холодным. Нечто, зажатое в кулаке, продолжало пульсировать. Аоба перевел взгляд на собственную грудь — и в который раз закричал, на этот раз не от боли, а от ужаса. Там, где раньше было его сердце, виднелась кровоточащая дыра. Аоба скорее почувствовал, чем увидел умиротворенную улыбку Нойза. …«Что, если именно я хотел этого? Что, если дело не в силе моей любви, а в том, как она проявляется? Что, если я…» Вряд ли Аобе предстояло узнать ответ.