Блуждающие огоньки

      За последние несколько суток гробовая тишина, что стояла сейчас на всей территории Южного подразделения, стала уже чем-то обыденным. Настолько привычным, что стук собственного сердца в груди не казался грохотом, а так, лишь мерным ритмом подобно тихому урчанию двигателя автомобиля. Он смотрел на собравшихся бойцов взглядом строгого отца, отчитывающим старшего сына за провинность на глазах у остальных, чтобы им неповадно было. Крайняя мера, на которую пришлось пойти, но просто потому, что спускать на тормозах очередной косяк было уже просто невозможно. Иначе годами зарабатываемый авторитет, годами выстраиваемая тактика поведения с подчиненными и пресечение дедовщины на корню канет в бездну анархии и произвола, а вместе с ними и весь порядок расположения, в свою очередь порождая разброд и шатания. А допустить этого никак нельзя. Иначе прости-прощай Периметр со всей его сложной инфраструктурой и близлежащие обитаемые села со всеми мирными жителями и их животинкой, ибо сотрет их всех к чертовой бабушке примененный Москвой протокол «Паргелий»…       Вытянутые по струнке солдаты все, как один, смотрели на спокойно стоящего у стены человека, чья довольно мощная фигура в свете фонарей отбрасывала длинную двойную тень. Его руки сложены за спиной, дыхание ровное, а взгляд непроницаемо холодный, будто его совершенно не заботило то, что происходило именно в эту минуту. Казалось, его мысли были где-то далеко-далеко, где-то не здесь, а может он просто смирился со своей участью и ждал, когда же все случится.       — Приказ командующего отдельной дивизией особого реагирования Генерального штаба с кодовым названием «Периметр» Чернобыльской зоны отчуждения полковника Игнатьева Сергея Александровича, — раздались в тишине слова одного из бойцов, но никто не дернулся, даже бровью не повел. Он вещал из открытого кузова джипа, как с трибуны, и громкий сильный голос разносился по округе, долетая до самых дальних уголков. — Настоящим объявляю, что постановлением военно-полевого трибунала за тяжкие военные преступления, совершенные Никитиным Николаем Евгеньевичем одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, старшим лейтенантом отдельной дивизией особого реагирования Генерального штаба Чернобыльской зоны отчуждения, позывной «Кот», а именно неоднократное нарушение воинского устава, неподчинение прямым приказам руководящего состава, сопряженные с угрозой жизни личного состава и повлекшие смерть двух и более лиц, на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года «О военном положении», приговорить к исключительной мере наказания — смертной казни через расстрел. Приговор привести в исполнение незамедлительно.       После последнего произнесенного слова, когда все вновь погрузилось в гнетущее безмолвие, от острого взгляда полковника не укрылось то, как Коля на мгновение прикрыл уставшие глаза, медленно и практически незаметно выдыхая. Он знал и понимал, что рано или поздно к этому должно было прийти, все же слишком часто ставил собственные интересы превыше интересов всей воинской части. Но сделать с собой ничего не мог: семья дороже собственной жизни. Пусть он никогда и не питал особой любви к своей сводной сестре, считая ее повинной во всех бедах, в том числе и гибели его матери, сейчас, на пороге смерти он осознавал всю ошибочность своих суждений, как и то, что девчонка была совершенно не причем. Не она делала выбор, не ей и отвечать.       — Товарищ полковник, — зачитавший приговор солдат чуть наклонился к уху находящегося рядом Игнатьева, — бойцы ждут приказа.       — Готовьсь! — команда раскатом грома прокатилась по пространству, отскакивая от стен построек, утопая в вечной зоновской ночи. Шеренга из пяти отдельно стоящих бойцов отработанными движениями, будто делали это изо дня в день, с синхронностью, которой позавидуют сами синхронистки, подняли вверх свои автоматы, прижимая их к правому плечу. — Цельсь! — и снова с завидным проворством вся пятерка чуть склонила головы, сопоставляя мушку с целиком, в центре которой оказался один единственный человек.       «Пли» — должно прозвучать следом, но не прозвучало, комком застряв в горле. То ли от того, что относился к нему, как сыну, то ли потому, что понимал всю абсурдность ситуации. Да не в абсурдности дело было. Расстрелять Никитина, конечно, есть за что, даже можно обойтись без суда и следствия, ибо сильных косяков у этого товарища за последние несколько дней набралось на целый вагон и маленькую тележку, но правильно ли это? Устав и субординация против семьи, морали и кодекса чести. Да и как бы поступил он сам, окажись на месте этой несчастной девочки Насти его дочь? Точно так же бросил бы все на свете, пожертвовал бы чем угодно — жизнью, карьерой, всем остальным, — и помчался бы спасать родную кровиночку…       — Товарищ полковник, — голос стоящего рядом бойца прозвучал как-то слишком тихо в условиях полного молчания и со странным эхом, волной прокатывающимся по территории расположения. — Товарищ полковник? — снова, будто из-под воды, настойчивый и назойливый, как муха в жаркий летний день, голос все же привлек к себе внимание, мгновенно размывая грани и возвращая в реальность, где в дверях кабинета стоял коренастый парень, держа в руках толстую записную книжку, раскрытую где-то на середине.       — Тьфу ты, — вздохнул Сергей Александрович, пытаясь уцепиться за ускользающую мысль, но время было уже безнадежно упущено, — такую картинку испортил! Что там у тебя, капитан? — спросил он того, кто сейчас исполнял обязанности временно выбывшего из строя адъютанта Новина.       — У вас по плану инспекция подразделений. Машину готовить или, в связи с событиями, проверка откладывается?       — Готовь, выйду через десять минут, — кивнул, а после некоторой паузы добавил: — и старшего лейтенанта Никитина оповести, со мной поедет. Все, свободен.       — Есть! — козырну капитан и исчез за дверью.       Выпускать из виду Николая сейчас было как никогда опасно. Не потому, что он рванет в Зону за сестрой, а потому, что патриотизм в купе с обостренным чувством справедливости сделают свое дело и поскачет он устранять угрозу национальной безопасности в виде бродящих по закрытой территории иностранных агентов. И тут уж можно не сомневаться, что парень в одиночку сделает весь отряд, используя все особенности местной природы на полную катушку. А в перерывах еще умудрится сестрицу по кустам поискать, Рембо хренов… Ох, чует его сердце, что он поплатится еще за это свое решение не наказывать товарища старшего лейтенанта. Ой как поплатится…

Два дня назад

      — Внимание! Угроза радиационного заражения! Персоналу немедленно покинуть лабораторию! Внимание! Угроза радиационного заражения! Персоналу немедленно покинуть лабораторию! — механический голос в купе с ревущими баззерами тревоги сотрясал стены уже несколько минут. Мерцающие красным лампочки, будто на взлетно-посадочной полосе, ровными рядами тянулись к выходу, через двери которого стремительно выскакивали солдаты, еще минуту назад исполняющие роль уборщиков.       — Какого черта, старлей? — Вешница буквально припечатал Николая к стенке, на пару секунд перекрывая ток кислорода. Несмотря на щуплый внешний вид, по силе Максим не уступал бойцам Периметра. Любовь к науке дело, конечно, хорошее, но и про самооборону забывать нельзя. Оттого, еще с детства он занимался разными видами борьбы, уже в более зрелом возрасте останавливая свой выбор на простом рукопашном бое. — Угробить всех нас решил? Ладно этот, — кивнул в сторону запертого наедине с излучателем Новина, — полутруп уже, мы-то нет! — в его глазах полыхнула злость, но все же он отпустил Никитина, принимаясь за устранение последствий от действий двух откровенных идиотов.       Конечно, перед стартом работы с излучателем необходимо соблюсти пару простых требований техники безопасности, таких как, например, заблокировать дверь, чтобы обезопасить от проникающей радиации всех тех, кто находится за пределами блока управления, или облачиться в защитный костюм, если сам находишься внутри. И естественно, ни того, ни другого эти два товарища не сделали, а оттого следует, что придется все здесь заливать дезактивационной пеной, а им самим испытать на себе действие антирадиационных препаратов, если не хотят познать всю прелесть лучевой болезни. Да, правду говорят — беда не приходит одна…       Он методично нажимал на многочисленные кнопки пульта управления, полностью останавливая работающий излучатель и включая режим полной отчистки помещений. После короткого резкого звука, известившего о начале подаче дезактивационного раствора, этот самый раствор мелкой пеной полетел из-под потолка, оседая на технике, мебели, стенах под все еще орущую тревогу и мерцающий красный свет. Бежевые хлопья разлетались в стороны, напоминая ту мерзкую погоду в один из зимних дней, когда градус на термометре неумолимо ползет вверх, а с серого, безликого неба вперемешку с дождем сыплется непонятная крупа, кусая своим холодом за открытые участки тела.       Никитин даже не пытался ретироваться с места происшествия, прекрасно понимая, чем все это ему грозит, и лишь смиренно стоял на своем месте, без особого интереса наблюдая за действиями товарища, не то чтобы боясь, но справедливо опасаясь предложить помощь, ибо как пить дать нарвется на сверкающие злобой глаза и долгие причитания о том, что лучше б его, Николая, не выпускали из карцера, делов бы меньше натворил, идиот несчастный… Не, так-то оно, конечно, так, но поступить иначе — значит предать собственную систему ценностей, собственный моральные устои. А если так, то может ли он считаться достойным человеком, или все же беспринципной тварью?..       Блуждающий в раздумьях взгляд зацепился за пляшущие по экранам значения: большие зеленые цифры, что показывали уровень радиационного фона, и которые незначительно менялись, но все же оставались в пределах «зеленой» нормы.       — Я, конечно, не эксперт, — начал Коля, своими словами заставляя Вешницу посмотреть в свою сторону, — но разве они не должны зашкаливать?       — Должны, — протянул Максим, оглядываясь на закрытую дверь камеры с излучателем. Он быстро пробежался пальцами по клавиатуре, выводя одному ему понятные графики на экран. — Ничего не понимаю, — пробормотал он, — там фон должен быть чуть ниже, чем после взрыва станции, а он в верхнем пределе нормы…       — Техника барахлит?       — Исключено, — замотал головой ассистент. — Высокоточное оборудование, собиралось на заказ лучшими умами мира. Тут что-то другое… — на мгновение задумался, а после встрепенулся, точно вдруг осознал что-то важное и, ухмыльнувшись, произнес: — Вот что, ты его сюда притащил, тебе же и вытаскивать. Так и быть, на одну таблетку йода больше получишь. Ну а, чтобы совсем не изжарился — защитный костюм в шкафчике слева.       — Прекрасно, — вздохнул Николай, но делать было нечего, ибо Вешница был прав, и самое малое, что старший лейтенант сейчас мог сделать — вытащить товарища из самого пекла. И если после этого полкан все же поставит его к стенке, то эта смерть будет куда лучше той, что ждет его за массивной свинцовой переборкой.       — Здравствуй, Юра.       — Ты… — затуманенным взглядом он смотрел на представшую перед ним девушку, в глубине души понимая, что должен был удивиться ее появлению здесь, возможно даже бояться, но сил на это попросту не было. Ему не нужно было думать и догадываться о том, кто она. Он уже это знал, как и о том, какая участь ждет его минут через двадцать-тридцать, и то если повезет. — Что ты сделала со мной? — вопрос скорее из любопытства, нежели из страха.       — Я… наказала тебя, — она поджала губы. — Видишь ли, я не хотела. Просто я… разозлилась? — она сказала это с удивлением, будто никогда раньше не испытывала этого чувства, только сейчас понимая, что оно значит. — Да, я разозлилась, потому что ты разрушил самое красивое из всех моих творений! — ее голос громыхнул, отскакивая от стен, звуча тысячью других. — Я думала, ты остановишься. Подумаешь о том, что ждет тебя в будущем, испугаешься… но ты упрямый! Ты пошел дальше!.. — она опустилась на колени перед ним и как-то слишком любовно провела пальцами по его щеке, улыбаясь. — Ты не такой, как они…       — «Они» это кто? Твои милые зверушки? — хрипло поинтересовался Новин, несильно ударяя ее по руке тыльной стороной своей ладони, отмахиваясь от этого странного проявления нежности. — Ну это, наверное, потому, что я — человек. Хотя теперь я в этом уже не уверен, — усмехнулся, готовясь к тому, что его скрутит очередной приступ удушающего кашля, но этого не произошло. Боль в груди практически полностью сошла на нет, дышать было легко и свободно, будто он сидел на полянке посреди леса, наслаждаясь свежим воздухом, а не в комнатушке размером метр на метр с зашкаливающим радиационным фоном. — Давай опустим всю эту лирику и перейдем сразу к делу. Зачем пожаловала? Добить? Так добивай, мне уже все равно.       — Твое нахождение здесь говорит об обратном, — несмотря на то, что он отверг ее ласку, улыбка, озарявшая ее лицо, стала еще шире. — Ты не хочешь умирать. Никто не хочет, поверь мне. Я знаю это как никто другой, — как бы невзначай она опустила взгляд на свои руки, и только сейчас сержант обратил внимание на то, что вся кожа была покрыта тонкими линиями шрамов, складывающимися в причудливый узор. — Каждый из них, кто умер не своей смертью, кого убили вы, люди, обрел свое место на моем теле. И каждый раз, когда они умирают, я чувствую все: боль, страх, отчаяние, агонию.       — Какая трогательная история, — хмыкнул парень и придвинулся ближе к стенке, позвоночником ощущая исходящий от нее холод. Металлический привкус на языке сменился более сладким, напоминая о том, как в детстве облизывал железную крышку только что открытой банки сгущенки, а через минуту и вовсе исчез, оставляя после себя лишь жуткую сухость и желание осушить за раз несколько ведер с водой. — И что? В моем лице решила отомстить всем людям? Прибрала к рукам одного из бойцов Периметра и теперь будешь кипятить мне мозг, пока не стану подчиняться? Или что ты там делаешь со своими жертвами, которым посчастливилось не стать обедом твоего прекрасного зоопарка?       — Я не хочу тебя убивать, — спокойно ответила девушка, опускаясь на пол рядом с ним. — И не хотела. Как я уже сказала, я хотела тебя наказать. Что ж, ты получил свое, — она лукаво улыбнулась, — и теперь без радиации ты умрешь.       — И это называется «не хотела убивать»? — Юра рассмеялся. Он отчего-то вдруг подумал о том, что она как маленький ребенок — только учится, перебирая различные варианты и используя слова не по назначению, иногда даже не ведая истинного смысла сказанного. Ну, если вспомнить школьный курс физики, — а этот ненавистный предмет приходилось зубрить от корки до корки, но только потому что уж очень ему в десятом классе нравилась Катя Лаврентьева: удивительная девушка, помешанная на науке, как «зеленые» на спасении планеты. Для достижения цели надо было говорить с ней на одном языке, оттого и учил всю школьную программу и еще немного, так, для подстраховки. Отношения, к слову, закончились вместе со школой, а знания остались. Так вот, если поднапрячься, то можно вспомнить, что период полураспада урана варьируется в зависимости от изотопа и может достигать нескольких миллиардов лет, а это значит, что существующая уже почти тридцать лет Зона еще очень и очень молода. — Добби не может убить. Добби может только покалечить или серьезно ранить. Да-да, — ухмыльнулся сержант. — А с радиацией, стало быть, не умру? То есть, поправь меня, если я ошибаюсь, но если я даже голой задницей буду сидеть на крышке разрушенного реактора, то буду жить?       — Да.       — А если захочу выйти воздухом подышать, скажем, за Периметр, то сыграю в ящик?       — Да.       — Охренительная перспектива, — Новин закрыл глаза. Застрять в Зоне до конца своих дней или, предварительно накрывшись белой простынкой, выйти за Внешние ворота и сдохнуть по пути до ближайшего кладбища. Одно хлеще другого. В первом случае жив, цел, почти орел, во втором же… мертвый, зато свободный гражданин своей страны, не сломленный под гнетом Хозяйки здешних мест. Замечательно. Слов нет, отец будет в восторге от новости, что непутевый сынок хотя бы помер достойно… — Ну так и зачем ты здесь? Должна же быть причина для этой внезапной аудиенции. Или ты всех новоприбывших в твой зверинец так встречаешь?       — Ты прав, причина есть, — не стала отрицать она, — и она довольно серьезная, настолько, что несет угрозу всему, что я так долго и кропотливо создавала, — девушка поджала губы и подняла руку, призывая к молчанию уже открывшего было рот Новина. — Я могу тебя заставить. Как ты там сказал? Прокипятить мозги, и ты все сделаешь так, как надо мне. Но я все же хочу, чтобы все было честно, и ты согласился добровольно. А потому я предлагаю заключить сделку…       — Я тебе помогаю, а ты мне — роскошную виллу с видом на реактор и поле галлюциногенных грибов в придачу? Спасибо, но я лучше сдохну.       — Я отпущу тебя, — в ее голосе проскользнули нотки холода, но быстро скрылись за напускной добротой и нежностью. Ей не нравилось, что он смеет пререкаться с ней и отпускать эти странные шуточки, но ничего поделать с этим не могла: он был нужен ей даже больше, чем она ему. — И ты вернешься к ней. Ты ведь хочешь вернуться к ней? — стоило только взглянуть на собеседницу, как сержанта передернуло: черты ее лица сглаживались на глазах, затирая острые скулы, длинные темно-русые волосы становились короче, теперь доходя до плеч, выцветали, меняя свой цвет на соломенные, а ярко синие глаза, переходя через мертвенный индиго в бирюзовый, наконец приобрели красивый и такой родной зеленый оттенок. — Достойное вознаграждение за небольшую помощь. Разве нет?       — Чего ты хочешь? — сдавленно спросил Новин, отводя взгляд в сторону, не в силах смотреть на лицо той, кого возможно никогда больше не увидит, хоть и понимал, что это просто маска и ее, настоящей ее, не может здесь быть, что она там, в столице, спокойно ведет очередную лекцию про английских классиков у третьего курса и ждет его возвращения. Нет, какой же он все-таки дурак, что пошел на поводу у отца. Желание доказать, что он чего-то стоит, что он не просто мальчишка, откосивший от армии путем обучения в институте военных переводчиков, а вполне себе нормальный мужчина, который, если того требует Родина, готов и грудью на амбразуру лечь, перекрыло здравый смысл и он согласился на неожиданное предложение Игнатьева отправиться с ним в Зону для разбора единичного случая грубого нарушения устава, а заодно и для инспекции подразделений. А ведь мог бы сейчас входить в состав группы переводчиков Министерства обороны и колесить по миру в рамках встреч государственной важности.       — Я покажу. Спи, — произнесла она, проводя рукой по его глазам, закрывая их, точно покойнику. Стоило ей это сделать, как все тело стало неимоверно тяжелым, и как бы он не хотел подняться — не мог. Свинцовые веки медленно опускались, погружая в темноту, но прежде чем закрыться совсем, он различил блестящий в свете электрических ламп силуэт человека, опустившийся на корточки возле него, последней разумной мыслью проводя аналогию с пришельцем…       — Он не фонит, — заключил Вешница, в десятый раз проводя счетчиком Гейгера над бессознательным телом Новина. — А должен как чертов реактор! Столько рентген, подумать страшно! Ничего не понимаю… Олег Станиславович?       Хирург, который появился на пороге лаборатории ровно в тот момент, когда Никитин, облаченный в серебряный костюм радиационной защиты, аккуратно укладывал на пол подвергшегося воздействию сильнейшего излучения товарища, угрюмо молчал, сравнивая результаты исследований, сделанные за пару-тройку часов до происшествия с теми, что произведены непосредственно после. Конечно о том, что это была спланированная акция, он уже знал, но комментировать сие деяние отказался по причине того, что жизнь пациента важнее полоскания мозгов, да и успеется еще. А потому, распорядившись переложить на носилки пострадавшего и доставить оного на верхний уровень, лишь хлестнул недовольным взглядом старлея и ушел, жестом указывая обоим оставшимся следовать за ним.       И сейчас, сопоставляя значения, он тоже не вполне понимал, что произошло с сержантом за эти несколько часов, ведь последние взятые анализы показывали абсолютную норму по всем параметрам, где-то даже превышая ее, но в лучшую сторону. Неужели радиация, в свое время погубившая не один десяток жизни, способна на такое чудотворное влияние? Нет, невозможно. Этого просто не может быть. Люди, получившие такое количество рентген, умирали мучительной смертью в течение нескольких недель, а то и дней. И это те, кто имел хоть какое-то подобие защиты! А тут всего-то армейская форма, да и та лишь наполовину: штаны да майка…       — Олег Станиславович, — снова обратился к Хирургу ассистент, — это похоже на период клинического благополучия, не уверен, конечно, что при такой дозе облучения вообще есть возможность наступления этой фазы, но картина складывается именно такая.       — При второй фазе наблюдаются признаки прогрессирующих нарушений крови, а у него кровь как у космонавта — слишком хорошие показатели, — задумчиво произнес начмед, указывая на ровные ряды цифр, отпечатанные на бумаге в его руках. — Плюс ко всему, полностью отсутствует первичная реакция, а значит и о второй фазе речи быть не может. Нет. Нет, тут что-то другое…       — Предлагаю для верности попробовать ввести дозу антирада и через несколько часов взять новые пробы, — с воодушевлением и странной маниакальной улыбкой Максим зажал в одной руке пятикубовый шприц, в другой — целую коробку с ампулами бледно-розовой жидкости. — Не думаю, что результаты сильно изменятся, но…       — Только попробуй, — прохрипел Новин, разлепляя глаза, — и я тебе этот шприц так глубоко в задницу запихаю, ни один рентген не найдет, — он попытался повернуться на бок, чтобы принять более удобную позу, но не смог из-за обилия проводов, тянущихся от разнокалиберного оборудования, призванного отслеживать его и без того прекрасное состояние. — Со мной все нормально, — произнес, приподнимаясь на локтях на столько, насколько это вообще было возможно в его положении, ловя на себе несколько измученный, но все же недоверчивый взгляд военврача. — Честное пионерское!       — Максим, выйди, — попросил Хирург, не глядя на подчиненного. Тот без лишних разговоров исчез за стеклянной дверью, плотно притворив ее за собой. — Честное пионерское, говоришь? — медленно мужчина подошел к койке, за спинку развернул стоящий рядом стул и сел на него по-ковбойски, складывая руки замком на верхней деревянной перекладине, внимательно вглядываясь в лицо пациента. — Знаешь Юра, если бы я не знал тебя лично, то уже давно приковал бы к этой самой койке и преспокойненько пошел писать рапорт, где в красках описал бы все то, что ты и твой закадычный друг тут натворили. И передал бы полковнику Игнатьеву, а там он уж пусть сам решает, что с вами обоими делать: к стенке приставить или в Москву для трибунала везти. Но я ведь знаю тебя, ты парень-то хороший, умный, ответственный. А посему у меня несколько картинка-то не складывается, и вопросы возникают разные и много. Начиная с неудачного суицида, продолжая попыткой диверсии и заканчивая тем, что ты всю радиацию пожрал и ничего с тобой не сделалось.       — Пожрал, — хмыкнул сержант, откидываясь обратно на подушку. Да, наверное, было бы куда лучше, если б его разложило на атомы в той маленькой комнатушке. Не пришлось бы сейчас объяснять Жарову то, что и сам понимал лишь на половину.       — Именно, потому что иначе отсутствия фона не то, что от тебя, даже от твоей одежды я объяснить не могу. Ты хоть знаешь, на какой мощности работал излучатель? — Новин мотнул головой, продолжая глядеть в потолок. — Пятнадцать зивертов. Это чуть меньше полутора тысяч рентген. Ты хотя бы примерно представляешь себе, что такое полторы тысячи рентген? — и снова мотание головой с параллельным пожиманием плечами, мол не имею ни малейшего понятия. — Это абсолютно летальная доза. Столько же, — ну, кто больше, кто меньше, — получили пожарные, тушившие реактор. Напомнить, что с ними потом стало?       — Я помню, спасибо.       — Так если ты помнишь, то объясни мне, кандидату медицинских наук, человеку с огромным опытом работы не только в поле, но и с радиацией, почему ты сидишь тут весь такой живой-здоровый, хоть сейчас в космос запускай, вместо того, чтобы, харкая кровью, тихо подыхать в уголке? — начальника медицинской службы захлестывали эмоции, это непонимание сложившейся ситуации убивало изнутри, но все же он старался сохранять спокойствие и холодность, и лишь серо-синие глаза выдавали его крайнюю обеспокоенность.       Юра и сам не знал, как, какими словами объяснить все то, что с ним произошло, происходит и будет происходить. В самом деле, не скажет же он, что ему в человеческом обличие явилась сама Хозяйка здешних мест. Хирург тогда точно отправит его на лечение в психоневрологический диспансер, или сразу в Кащенко, чего уж тут. Да и в его собственной голове это как-то странно укладывалось: он вроде и допускал существование зоны как нечто живого и, если так можно выразиться, разумного, а вроде и нет, списывая все на свое полутрупное состояние.       — Товарищ подполковник, — начал Новин, быстро сменяя военную субординацию на чисто человеческое уважение: — Олег Станиславович, все выглядит именно так, как вы сказали, но таковым не является. Мне нужно было это сделать, — угрюмо произнес он. — Называйте это зовом Зоны, если хотите, как в чертовом «Сталкере», — Юра вдруг резко сдернул все налепленные на тело датчики, выдернул к чертям вставленный в вену между большим и указательным пальцами правой руки катетер, откуда тут же тонкой струйкой побежала кровь, и сел, перекидывая ноги через край койки. — Хотите верьте, хотите нет, но я в полном порядке. И все благодаря радиации, как бы безумно это сейчас не звучало. Я понятия не имею, как сумел поглотить все то бешеное излучение, но кроме облегчения ничего не почувствовал. Просветите меня еще раз, если хотите. Больше, чем уверен, что сидящая в моих легких хрень, если не исчезла совсем, то стала в разы меньше, — босые стопы обожгло холодом кафеля, но сержант не обратил на это внимания. — Я не знаю, что вам еще сказать…       — Правду, Юр, — спокойно ответил Хирург, протягивая собеседнику невесть откуда взявшийся плотный пластырь. — Что случилось в Зоне?

Сейчас

      Мрачный, как грозовая туча, Никитин стоял, прислонившись спиной к холодному, выкрашенному в черный матовый цвет, как и большая часть техники на территории Периметра, металлу одного из бронеавтомобилей класса «Тигр». Он вертел в руках одну из немногочисленных оставшихся в наследство от отца папирос, невидящим взглядом смотря куда-то сквозь толстую железобетонную стену. Зачем полкан приказал явиться к Центральной вышке именно сейчас? Почему просто не арестовал для последующей передачи в Москву для суда? Да в конце концов, почему сам не встал во главе военно-полевого трибунала и не вынес вердикт о высшей мере? Вопросы, вопросы… Интересно, когда-нибудь вообще бывает так, что ответов больше, чем возникающих в голове вопросов? Наверное, нет…       После всего произошедшего, после всех этих веселых приключений на грани тотального провала, — начиная от случая со Свиридовым и заканчивая событиями двух дневной давности, — полкан должен бы лично устроить ему показательную порку, чтобы другие при желании повторить подвиги старлея думали головой, а не задницей. Но вместо того, чтобы сейчас стоять у стенки, внимательно слушая зачитываемый приговор, наслаждаясь последними минутами жизни, этим пропитанным кровью и радиацией воздухом и вечно затянутым тяжелыми облаками небом, он ждал тут непонятно чего… Хмыкнув про себя, Коля отчего-то подумал о том, что это такой очень изощренный вид наказания, ведь неизвестность ранит больнее ножа, а иногда и вовсе убивает. И в данную секунду эта самая сволочь извивалась червяком, медленно, миллиметр за миллиметром, поедая изнутри. Мысли неизбежно возвращались к тому, что на протяжении последних сорока двух часов не давало покоя…       — Что у тебя? — Никитин ворвался в радиорубку, словно ураган.       После того, как его выдворили из операционной с процеженным сквозь зубы «под трибунал отдам», стоило только пребывающему в отключке сержанту оказаться во власти сотни датчиков, он медленно побрел в сторону казарм. Разумеется, о состоянии товарища ему ничего не сказали, но надежда на то, что с ним все будет хорошо почему-то только крепла. Конечно, в данную минуту голову должна занимать идея о том, что с ним, с Николаем, сделает полкан, когда узнает обо всем, но вместо этого вертелось только одно: Юра, как и Слава, должен выжить. Иначе зачем все это? Зачем весь этот бессмысленный риск не только собой, но и всем подразделением? Новин далеко не дурак, не будет из-за собственной трагедии устраивать на территории расположения второй Чернобыль. У него есть причина, ее не может не быть! И он обязательно расскажет о ней, когда придет время. Хотелось бы верить, конечно, хотелось бы верить…       Муссируя эти отнюдь не радужные мысли (а с другой стороны когда они, эти самые мысли, на границе с Зоной были радужными?), Коля не сразу услышал вызов по рации. Опомнившись, ответил, получив короткое и ясное сообщение о том, что необходимо срочнее срочного прибыть в Центр. Воображение тут же нарисовало самые жуткие картинки, которые напрямую касаются его сводной сестры. А потому, прервав собственные размышления на тему предстоящего нагоняя от начальства, он бегом направился к вышке.       — Телефонный звонок, — с недоумением произнес связист, смотря на тяжело дышащего старлея.       — И все? — эта новость вызвала только злость, в жилах начала закипать кровь, но он все же смог сохранить непроницаемое выражение лица и твердость голоса: — Ну и кто звонил? Смогли определить?       — И да, и нет, — солдат хлопнул по стулу рядом, предлагая начальнику смены присесть. — В общем поступило два телефонных звонка с разницей в семь минут, с одного и того же номера, но оба молчаливые и длились ровно двадцать шесть секунд. Может там, на той стороне, и говорили что-то, но сквозь тонну помех слова так и не прошли. Но такое у нас не редкость, а потому какого-то особого удивления это не вызвало. А вот номер, — он чуть повернул монитор компьютера в сторону, чтобы Николаю было лучше видно, — кода страны нет, значит номер местный, далее код города, номер абонента, и все бы ничего, да? Вот только есть одно маленькое «но»: это, — указал на несколько цифр в начале ряда, — код Припяти.       — Что ты хочешь этим сказать? — не понял старлей. — В Припяти нет телефонов, все узлы связи отключены от сети.       — Вот именно, товарищ старший лейтенант, вот именно, — кивнул связист и в этот момент по небольшому помещению разнеслась трель входящего звонка, а на экране снова загорелись уже знакомые им обоим цифры. — Ответите?       — «Периметр», старший лейтенант Никитин, — представился Коля в трубку, но в ответ лишь оглушающий треск, будто кто-то нарочно ломал целую охапку сухих тонких веток. Слишком бредовая, практически не имеющая шансов на существование догадка молнией пронзила сознание, и он, понизив голос, тихо произнес: — Настя? Насть, это ты? — как же он хотел услышать ее голос, чтобы она сказала ему, что жива и с ней все в порядке, но это было невозможно. И дело вовсе не в помехах, а в том, что в Зоне действительно уже давно нет стационарных телефонов, а мобильники попросту бесполезны, потому что покрытие сотовой сети в условиях повышенной радиации дает сбой и не пропускает сигнал. — Насть, если это и правда ты, и ты слышишь меня сейчас, иди к реке, по ней на север… — он бы хотел еще сказать, что обязательно вытащит ее оттуда, сделает все, что от него зависит, да и не зависит тоже, лишь бы добиться своей цели, но не успел — отмеренные двадцать шесть секунд истекли и по ту сторону послышались шелестящие гудки. — Твою ж… — выругался, крепко сжимая пальцами пластик трубки, что жалобно затрещал.       Больше не произнося ни слова, не реагируя на вопросы товарища о том, как тому быть и как фиксировать данные звонки, лишь отмахнулся от него как от назойливой мухи, быстрым шагом покидая радиорубку. Сомнений с каждым шагом оставалось все меньше — ему надо в Зону. Надо в город, обследовать там все до последнего подвала, до последнего даже самого занюханного складского помещения, но найти сестру. И плевать, что скажет полкан. Сначала он найдет ее, вытащит из этой гребаной помойки, а потом уж, со спокойной душой и чистым сердцем встанет к стенке и с довольной улыбкой на лице примет смерть. Если это цена спасения родного человека, то он согласен…       Конечно, как уже можно было догадаться, его план с треском провалился, заставив остаться на территории расположения, выполняя свои непосредственные обязанности. А заодно и поостыть, поразмышлять, посмотреть на ситуацию под другим углом. А что если это всего лишь чья-то неудачная шутка? Но кому это было нужно? Какой резон драконить какого-то старлея, когда в Периметре есть люди с более высокими званиями? Только если для дискредитации самого Игнатьева, ведь он тут царь-батюшка. И если предположить, что так оно в действительности и есть, то выгодно это может быть только кому-то свыше, кому-то из Генштаба, кому-то, кому товарищ полковник уперся костью в горле. И этот загадочный «кто-то» должен слишком хорошо знать Сергея Александровича, да так, чтобы просчитать наперед все его действия, что в принципе невозможно, потому что логика некоторых его поступков просто не поддается объяснению. Либо тут имеет место быть очень хитровыебаный план, что берет свое начало глубоко-глубоко в прошлом, чуть ли не на заре советской власти. Ну либо у него, Николая, уже едет крыша, раз он возомнил себя героем какого-то второсортного детективного романа, которому отписана роль пешки обыкновенной, да еще и не шибко умной… Надо заканчивать с этими шпионскими страстями, а то, продолжив в том же духе, чего доброго еще узрит заговор местных поваров, что не докладывают сахар в компот, дабы уровень гормона счастья у солдатиков не дай бог не повысился и служба не стала казаться чем-то прекрасным. Больше хмурых и серьезных лиц, меньше сахара!..       Боже, о чем он думает? Точно с головой не все в порядке. Зона или уже прочистила мозги, или в данную секунду именно этим и занимается. Все же находятся они в двух шагах от границы, мало ли как распространяется ее влияние. Галлюциногенная пыльца мутировавших одуванчиков, разносимая ветром по всей округе, раскладывающиеся трупы животины, гниющие за воротами в ямах, которые еще не успели залить специальным раствором и присыпать земелькой, а может и сама радиация, когда-то давно осевшая на грунт и теперь поднимаемая в воздух с частичками пыли и земли толпами шастающих по Зоне идиотов. Кто знает, как она проникает в сознание и подчиняет себе волю, дергая за ниточки, точно кукловод. И тот звонок скорее всего был всего лишь звонком, не значащим абсолютно ничего. А номер… номер — сбой в системе или хакеры постарались. Ничего больше. Ничего…       — Уже здесь? — голос Игнатьева прорвался сквозь мысли. — Похвально, похвально. На вот, держи, ознакамливайся, — он буквально впечатал в грудь бойца увесистую папку распечаток, на первой странице которой заглавными буквами красовалась надпись: «Методические рекомендации по порядку проведения ежегодной проверки с целью определения уровня подготовки воинской части». — А после мотай на ус, может когда-нибудь в будущем пригодится, — внимательные глаза Сергея Александровича недобро блеснули. — А теперь в десантный отсек бегом марш!       Быстро козырнув, Никитин юркнул внутрь бронированной машины, оказываясь в довольно просторном салоне. Света от здешних лампочек было как кот наплакал, но выбирать не приходилось, а потому с засевшим в голове вопросом «Нахрена ему вообще все это надо?!» он раскрыл регламент. Сухой официальный текст нагонял жуткую скуку, слова менялись, но смысла в них было столько же, сколько в наличии зонтика у рыбки. А потому понимание того, что читал, отсутствовало полностью. Конечно, причиной всему этому была сверлящая мозг тревога. И теперь не только за сестру…

***

      Он стоял на перекрестке перед въездом в город, опустив голову на сложенные крестом на руле мерно урчащего мотоцикла руки. Его мир стремительно летел в пропасть, и он вместе с ним. Сердце колотилось как у испуганного зайца, разум твердил бросить все, послать к чертям собачьим и затеряться в бесконечных лесах Зоны. Страх окутывал, обнимал холодным шелком и душил, становясь комом в горле. Осознание того, что предстояло сделать ужасало, вбивая в голову истеричные мысли. Вариантов исхода было немного, всего два: либо он смалодушничает и сбежит, оставаясь навсегда запертым в ловушке Зоны без единого шанса на спасение, либо сделает то, что требуется, но при этом перейдет ту незримую черту, после которой жизнь никогда не вернется в прежнее русло. В любом из этих двух исходов ему, как настоящему офицеру (хотя им он так и не станет, учитывая все обстоятельства) придется застрелиться. В первом случае в виду позора и опорочивании чести своего рода, во втором — потому что собственные принципы, моральные устои, гуманность и способность вести адекватный диалог были засунуты в глубокую задницу ради эгоистичного желания жить. Он будет виноват. В любом случае.       И как сделать этот непростой выбор? Выбор, который стоило бы делать, тщательно взвешивая все «за» и «против», угробив на это пару дней, а может даже лет, основываясь на разных точках зрения, а не только на той, что предъявила Зона. О, она сделала это красиво и с долей какого-то странного садизма, будто ей нравилось смотреть на все его страдания. Она провела его всеми темными тропками своего царства, показывая самые изощренные издевательства над собственным миром. Показала всех, кого так или иначе убило в ее владениях, даже дала прочувствовать всю эту адскую боль. Боль, которая уничтожала каждую клеточку тела, разрывала каждую мышцу, ломала каждую кость. Выворачивала наизнанку, бросая в реки крови, умывая внутренностями, заставляя смотреть в остекленевшие, полные ужаса глаза. Оглушала предсмертными криками, визгами, булькающим хрипом. И он хотел бы от всего этого закричать сам, но не мог — это была ее иллюзия, и тут действовали только ее правила.       В конечном итоге, когда после этого жуткого путешествия на грани с реальностью, после всего, что она заставила его пережить в эти несколько часов мертвецкого сна, когда он обессиленный стоял перед ней на коленях, она показала ему лицо человека, который стоит за всеми этими зверствами. И он принял ее предложение, даже не задумываясь о том, что ждет его впереди. И теперь, стоя на этом пустынном перекрестке на пороге умершего города, его одолевают сомнения. Его собственный выбор, что он сделал еще два дня назад, сейчас кажется неверным, неправильным, будто мозг вдруг начал работать на полную мощность, включая критическое мышление. А оттого и страх ошибиться, предать не только доверие, — а доверие Зоны последнее, что ему было нужно, — но свои жизненные правила, свою мораль, пустил слишком глубокие корни. Корни, которые стягивали горло, не позволяя вдохнуть, царапали своими сухими тонкими прутиками кожу, выпуская шипы, создавая ложное, но такое явное ощущение сбегающей тоненькими струйками по телу крови, что утопала в военной форме.       «Ты — позор семьи! Английский язык он учит, западной культурой увлекается, Лондон ему нравится, видите ли. Разбаловала тебя мать! Рос мужиком, а вырос тряпкой. Так тряпкой и помрешь! — строгий голос отца прогремел в тишине, заставив вздрогнуть и поднять голову. Искаженное гримасой злости лицо тающим миражем повисло в воздухе, взгляд темных, как бусины, глаз прожигал насквозь, создавая стойкое ощущение того, будто отец в действительности стоял в паре метров. — В твоем возрасте люди полками командовали, в бой шли с гордо поднятой головой. Оглянись на историю семьи и вспомни о своих дедах, которые оба прошли сквозь ад войны восемнадцатилетними мальчишками. Посмотри на своих братьев, чего они добились и кем стали! А ты? Кто ты? Переводчик. Крыса тыловая! Тьфу!..».       С детства. Все это тянется с детства. Конфликт длинною в десятилетия, возникший только лишь из-за того, что увлечения маленького Юры литературой и языками шли вразрез с отцовским военным укладом жизни, воспитывающим всех трех своих сыновей в условиях каждодневной войны. И если старшие дети пошли по стопам своих предков, выбрав себе в профессию «Родину защищать», то младший предпочел военной службе гражданскую, объявив за полгода до окончания одиннадцатого класса о своем желании поступать в МГУ на кафедру лингвистики. Конечно, это спровоцировало такой скандал, что досталось даже матери. Разумеется, в словесной форме, но с предъявлением обвинений чуть ли не во всех смертных грехах, что, мол, это ее дурное воспитание и влияние новомодных тенденций, которым она была подвержена. И именно мать тогда уговорила его, Юру, нет, не отказаться от профессии, лишь сменить вуз с гражданского на военный. Ради всего святого, ну и ради того, чтобы отец хоть немного смягчился по отношению к нему, и позволил остаться дома. Не помогло. Из квартиры его, конечно, не выселили, но волком смотреть продолжали. И ни прилежная учеба, ни отличные показатели в военных дисциплинах не могли улучшить отношения. Отец не пришел даже на вручение диплома, к слову, красного, решив, что это не стоит и минуты его внимания.       Однако желание заслужить хоть капельку уважения в глазах отца было нестерпимо болезненным, и зудело внутри подобно комариному укусу, который без конца чешется, пока не расчешешь до крови. Но как это сделать, он не знал, до тех пор, пока в один прекрасный день на праздничный ужин в честь годовщины вывода войск из Афганистана, а значит и по случаю окончания войны для Союза, не пришел вместе со своей женой товарищ Игнатьев. Там-то с уколом в сторону собственного сына, отец как бы между делом и заметил, что мол Сергей Александрович-то командует целой дивизией особого назначения, призванной охранять покой на границе со странной и страшной Зоной в Чернобыле, и мог бы взять под крылышко свое полковничье мальчишку, чтобы уму-разуму поднабрался. И Юра согласился. Не думая. Даже не понимая, во что ввязывается, лишь бы увидеть ту маленькую искорку в глазах родного человека. Увидел. А увидел ли? Вопрос…       Да, Зона права. Он не такой, как они, бойцы Периметра. Он не проходил ад горячих точек, не балансировал на грани жизни и смерти, не делил жизнь только на черное и белое и не знал, как отделить «своего» от «чужого» в толпе. Он не умел убивать. И все, что случилось с ним тут, на этой проклятой территории, должно было закалить, но на самом деле ввергало в еще больший ужас от приходящего осознания. Да, убей или будь убитым — правило, которое сработало в случае с ополоумевшим зверьем и тем сталкером. Но это действительно касалось вопроса выживания. А тут… то, что от него требовалось сейчас… На одной чаше весов совесть, мораль, пара добрых дел как довесок, и билет в Рай, хоть он в него и не особо-то верил, а на другой — желание жить. И если кто-то думает, что выбор очевиден, то он очень сильно ошибается.       «Хоть раз в жизни поступи как настоящий мужчина!» — снова разнесся по округе голос отца, и сердце сжалось от боли. В мысли снова закралось истеричное «Да пошло оно все к едрене фене, лучше сдохнуть, чем…», но практически сразу перекрылось светлым образом женщины, что с трепетом ждала его дома. И вдруг вся мишура окончательно спала, отправляя на задний план все то, что мешало трезво, в полном соответствии с реальностью оценить происходящее. Выбор стоял отнюдь не между жизнью и принципами. А между уважением отца и любовью. Два противоположных берега одной реки. Реки под названием Рубикон. И он должен ее перейти.

***

      Действовать вопреки уставу было не в правилах начмеда. Особенно скрывать собственные решения от вышестоящего командования. Но ситуация обязывала. Он готов был нести полную ответственность, понимая, что даже многолетняя дружба с начальником расположения не спасет в случае провала этой находящейся на грани понимания миссии. Но он не мог поступить иначе. В конце концов потому, что его отказ мог просто-напросто убить мальчишку. Да, Олег Станиславович не мог объяснить то, что видел собственными глазами: не просто отсутствие фона после излучения в полторы тысячи рентген, даже отсутствие ядерного загара, что возникает практически моментально от такой дозы, показатели крови и общая диагностика лучше, чем у самого здорового космонавта, — не мог, это было за гранью фантастики, но он мог с большой долей вероятности предположить, что все это влияние Зоны. И раз она позволила мальцу жить, значит он зачем-то ей нужен.       Да, Новин не сказал всей правды. Он лишь сказал о том поле, цветах и пыльце, что вдыхал пока шел до злосчастной «Дуги» и обратно, но сердце прожившего не один десяток лет человека, да еще и того, кто отдал почти двадцать лет службе на благо государства — государств — спасая жизни молодчиков Периметра, подсказывало, что не все так просто. Аукнется это ему конечно, но потом. Потом, когда все закончится, все снова встанет на свои места и пойдет своим чередом. Вот только как скоро все это закончится — никто не знает, разве что сама Судьба-злодейка…       — Олежа, ты же понимаешь, что я тебя за это под трибунал могу отдать? — вздохнул Игнатьев, опускаясь на приставленный с другой стороны письменного стола стул. Он уже минут двадцать как должен был ехать по направлению к Западному подразделению, где ребятня наводила чистоту и лоск, готовясь к прибытию высокопоставленного «гостя», но вместо этого пытался понять, как быть и что делать в виду всего произошедшего. А произошло, помимо всего прочего, то, что товарищ начальник медицинской службы, пренебрегая обязанностями и злоупотребляя служебным положением помог совершить кражу казенного имущества, а именно мотоцикла марки Kawasaki, пистолета Макарова с двумя дополнительными магазинами и трех гранат типа Ф-1, и сбежать преступнику, и не куда-нибудь, а в Зону (!), рискуя при всем при этом целым подразделением, ибо ворота Внутреннего периметра на четверть часа в угоду их «гениальному» плану были оставлены без присмотра. — Ладно Никитин, этот еще молодой и горячий, с тыквой вместо головы и с фонтаном максимализма из задницы. Дурак, одним словом. Но ты то…       — А я, по всей видимости, тоже дурак, только старый, — хмыкнул Жаров, поднимая на друга и товарища тяжелый взгляд, что выдавал почти смертельную усталость. Отдохнуть за все это время так нормально и не удалось, и уже не молодой организм грозился устроить бойкот и отключиться до полного восстановления прямо на месте, чего допускать, конечно же было нельзя. А потому в ход шел крепкий черный чай. — Я не могу тебе этого объяснить, Сережа, не потому что ты не поймешь, а потому что я сам не понимаю. Но я знаю, что это правильно. А еще я знаю все протоколы и бежать от ответственности не собираюсь.       — Не собирается он, — пробурчал Сергей Александрович. — Мне-то что прикажешь со всем этим делать?       Врач не ответил, лишь неопределенно повел плечами. Говорить полкану, что тот все равно бы не дал Новину разрешение покинуть часть и отправиться за стену, не имело абсолютно никакого смысла, ведь это было очевидно. После выходки сержанта в лаборатории, где он вдвоем с Никитиным едва не устроили ядерный апокалипсис, место ему, им обоим было в карцере до выяснения всех обстоятельств случившегося. И все это прекрасно понимали. Да и не было у Юры веских оснований для санкционирования выхода за ворота. Это тоже было понятно. А списывать все на мистический «зов зоны» или на то, что она имеет какое-то влияние над ним, тоже на грани сумасшествия. Вот и оставалось тогда провернуть все тихо, без шума и пыли, готовясь к вполне логичным последствия.       Но это было почти сутки назад. Сейчас же, полковник Игнатьев, прихватив с собой старшего лейтенанта Никитина, во избежание того, что он тут без присмотра выкинет что-нибудь еще, за что по этапу пойдут они всем своим прекрасным составом, укатил с инспекционной проверкой в другие подразделения, оставив наказ непрерывно держать связь. М-да, если смотреть со стороны Генштаба на все тут происходящее дерьмо, то разгул халатности будет просто зашкаливать, градус нарушения субординации вообще превысит все допустимые нормы, а подчинение приказам можно будет приравнять к рекомендациям, которые и выполнять-то необязательно. А отсюда вытечет вполне логичный вопрос: а нахрена тогда вообще весь этот Периметр, если тут нет даже элементарной дисциплины? Протокол «Паргелий» и до свидания. Не дай Бог, конечно…       — Товарищ подполковник! — в кабине ворвался запыхавшийся Вешница. — Вам надо это видеть! Срочно! — Хирург, с ловкостью, какой позавидуют молодые бойцы, перепрыгнул через собственный стол и выбежал вслед за помощником в коридор. По пути до Внутренних ворот Максим попытался в двух словах объяснить, что же случилось, но не вышло.       Находящимся в дозоре у Ворот бойцам от одного из патрулирующих территорию Зоны вертолетов пришел сигнал о том, что в их сторону на всех парах движется Зверь. Да они и сами уже это поняли, когда до слуха начали доносится глухие удары мощных лап о землю и треск ломающихся веток. Животная махина вылетела на дорогу слева, оставляя на обочине глубокие борозды когтей. Горящие алым глаза не видели ничего, кроме свинцовых створ, а потому, лавируя между невидимыми для взора обычного человека аномалиями, что плотной кучей сидели на серой асфальтовой ленте, он мчался вперед. Его пасть была чуть приоткрыта, в ней находился какой-то предмет, по размерам напоминающий небольшое деревце или человека.       Зверь остановился в нескольких десятках метров от ворот, рискуя схлопотать свинцовый заряд, но люди почему-то не спешили открывать огонь. Такое осознанное поведение мутанта они видели впервые, а оттого и стрелять не торопились, желая посмотреть, что же будет дальше, хоть и понимали всю тяжесть последствий. Порождение опустило голову и раскрыло пасть, выплевывая свою ношу, но слишком аккуратно, будто понимало, что может сделать только хуже. Это действительно был человек. Истерзанный, искалеченный, в порванной, практически полностью пропитанной кровью одежде человек. Легонько толкнув его носом в плечо, подобно тому, как это делают собаки, когда хотят обратить внимание хозяина на что-то, Зверь хрипло заскулил и отошел на шаг назад. Опустившись на брюхо, он положил голову на передние лапы, все еще поскуливая. Ему как будто было жаль человечка, и он изо всех сил хотел, чтобы собратья спасли его.       — Открыть ворота! — проорал Хирург, но никто не сдвинулся с места, завороженно наблюдая за этой странной картиной. — Всю ответственность беру на себя! ОТКРЫВАЙТЕ ЖИВО! — рявкнул Жаров, буквально слетая с лестницы, и солдаты, опомнившись, послушно сняли задвижки, толкая в сторону массивную створу. Не обращая внимания на все звенящие в подсознании колокольчики, предупреждающие об опасности, Олег Станиславович рванул к окровавленному телу, ведь главная заповедь медика — никогда не медли, это может стоить кому-то жизни. И это нерушимое правило не подвело и сейчас: пульс был, нитевидный, но был, а значит и шанс на спасение тоже имелся. — Носилки быстро! — только и успел крикнуть он, как рядом выросла пара бойцов.       Все это время Зверь лежал на земле рядом, не шевелясь и, казалось, почти не дыша, и, если бы не сверлящая мозг тревога, люди, что делали свое дело быстро и слаженно, и вовсе бы не заметили его. Он наблюдал за ними, как иногда наблюдал за светлячками, кружащимися в воздухе, выписывающими причудливый узор. Наблюдал, не смея нарушить весь алгоритм, ведь не для того он несся сюда через пол Зоны. И только тогда, когда раненный в сопровождении товарищей скрылся на территории подразделения, он поднялся.       Хирург же, идя вслед за солдатами, вдруг помедлил возле ворот и обернулся, смотря точно в алые глаза животного. Впервые за всю службу здесь он не встретил в них злости и ненависти. Лишь что-то похожее на сочувствие, смешанное с грустью. И он кивнул, как бы говоря Зверю «спасибо» и тот, мотнув головой в сторону, в один грациозный прыжок долетел до леса, скрываясь между деревьев. Да, все же странная она, Зона эта: то злая, как черт, то добрая, как ангел. И ни умом ее понять нельзя, ни сердцем.