Птицы без крыльев

Время сыпалось тонкой струйкой белого песка, сияющего в свете последних закатных лучей. Время, которого больше не было, которое должно сгинуть во мраке ночи, пропахшее запахом лекарств. Рассвет, который так и не наступит, облегчение, которое не придет. Они - птицы, которые разучились летать, потому что со сломанными крыльями не поднимешься в небо. Время сыпалось, как искрящийся водопад, в котором кружились серые перья в алых каплях крови. Шерлок сидел напротив спящего мужчины, в последний раз любуясь его лицом. Он никогда не был красив той яркой, броской красотой, от которой перехватывает дыхание, а возбуждение и похоть разливаются по венам. Он был солнечным, ровным, спокойным, как уверенный свет, что с незапамятных времен льется на землю. Он подкупал своим теплом, завораживал открытой улыбкой. Смешно вздернутый нос, который он морщил, когда думал или был недоволен, блестящее голубое пламя глаз и тонкие губы, которые никогда нельзя было бы заподозрить в излишней чувственности. Сейчас солнце садилось, медленно погружалось за горизонт, разливая по душе багряное море, гасло, чтобы больше уже не взойти. Шерлок с усилием закрыл глаза, откинулся на спинку кресла, сложил невыносимо длинные, хрупкие ладони лодочкой у бледного, усталого лица с отпечатком вырванного сердца и стал вспоминать, как это все началось. «– Джон! – Шерлок взлетел по лестнице в квартиру. Куртка внизу ясно давала понять, что сосед дома, и если уж он не приехал на место преступления, с ним точно не все в порядке. – Где ты был? Я полчаса прождал тебя у трупа! – У трупа? Шерлок, о чем ты? – Джон перебирал диски: он был совершенно здоров, спокоен, улыбался и даже готовил что-то вкусное, судя по запахам, доносящимся с кухни. – Место преступления, Джон, ты должен был быть там два часа назад, я специально звонил тебе! – Может быть, ты звонил мне из Чертогов? – доктор ухмыльнулся – ситуация его забавляла. – Нет, я звонил тебе и разговаривал с тобой, – Шерлок сел в кресло прямо в пальто и внимательно принялся рассматривать расслабленное лицо друга. – Если бы ты звонил, Шерлок, я бы запомнил». Так незаметно на Бейкер-стрит подкралась беда и захватила пространство в острые сети больного воздуха. Песок неумолимо рассыпался по ковру и таял в вечерних сумерках, отправляя еще один прошедший день в печь, но обитатели дома еще не знали, что пожар отныне поселится вместе с ними. «Если припомнить», думал детектив, «все это началось еще раньше, но я был слишком занят, чтобы обратить внимание». И вправду, Джон был рассеянным, забывал какие-то мелочи: позвонить, забрать вещи из химчистки, купить что-то, а то и просто сходить в магазин. Миссис Хадсон качала головой, помогала и ворчала на Холмса, который снова тащил доктора из дома поздним вечером. Шерлок думал, что друг устал, что сон и пара спокойных дней помогут компаньону, но лучше не становилось. «– Джон, как дела у тебя на работе? – Холмс прятался за газетой, пока Джон готовил тосты и напевал какую-то песенку из восьмидесятых. – Все хорошо, – перед детективом появились чашка и тарелка с завтраком. – А с чего ты вдруг решил спросить? – Просто так, – Шерлок улыбался, пока не отпил переслащенный кофе. Джон любил сладкий, Холмс любил крепкий и горький. Улыбка погасла, чтобы вмиг вымученно вернуться. – Отличный кофе. – Как всегда, – просиял доктор». Шерлок приоткрыл глаза на шорох, проследил, как Джон повернулся в кресле и улыбнулся во сне. Грудь сдавило в новой судороге боли. Это его проклятье, словно он вскрыл гробницу фараона и выпустил древнего духа, когда дал своим чувствам волю. Майкрофт был прав. Неравнодушие – не преимущество. Это меч, занесенный над твоей головой, готовый в любой момент снести ее с плеч, оставив бродить по земле бездумное и бездушное тело. Он вновь закрыл глаза, стараясь отгородиться от горя внутри себя, будто если не видеть его, то все встанет на свои места и можно будет открыть глаза и увидеть, что все было просто кошмаром. Как в детстве. Не нужно было быть гением, чтобы тогда же понять – у Джона проблемы. Его Джон: его сосед, его компаньон, его друг, его любовник – болен. Ему было страшно до чертиков, но медлить было больше нельзя. Спустя две недели после первого замеченного случая он стучался в дверь кабинета главного врача клиники, где работал Уотсон, и пытался удержать собственную вселенную, разлетающуюся тонкими иглами осколков. «– Войдите. – Мистер Бейли, меня зовут Шерлок Холмс, – детектив неловко протянул руку седовласому мужчине под пятьдесят, впервые за последнее десятилетие теряясь, что говорить. Даже «восстать из мертвых» было проще. – Хорошо, что Вы пришли, мистер Холмс, – врач нахмурил лоб. – Кажется, мы все пропустили, когда это началось, верно? – Что "это" и что с этим делать? – детектив даже не попытался скрыть панику и мольбу в голосе, глядя на мужчину, набирающего номер. – Миранда, пришлите ко мне доктора Уотсона и запишите его на томографию, электроэнцефалографию, биохимию, токсикологию, и пусть возьмут анализ крови. Все сегодня в любое время. Да, спасибо, – мистер Бейли положил трубку и тяжело посмотрел на гостя. – Вы гражданские партнеры? – Нет, – Шерлок с удивлением посмотрел на собеседника и презрительно изогнул бровь. – Что же, тогда, думаю, лучше будет передать мистера Уотсона родным. – Что? – Холмс почти вскочил из кресла. – Не стану скрывать, я уже около недели размышляю над тем, как поступить: я заметил это совсем недавно, но в силу опыта довольно скоро разобрался с создавшейся ситуацией. Ваш визит подтверждает мои опасения. Мистер Уотсон теряет память. Шерлоку показалось, что из комнаты незаметно для него выкачали воздух, заставив теперь барахтаться в душном вакууме боли и несправедливости. Он не мог вымолвить ни слова, только открывал и закрывал рот, пока, наконец, не вскинулся. – Но он не получал никаких травм, ничего, уверяю Вас. – Боюсь, что это старая травма, мистер Холмс. – Вы имеете в виду контузию? – Джон как-то говорил, что война никогда не отпустит его, и теперь она решила полностью прибрать его к своим костлявым рукам. – Да. – И как это остановить? – Шерлок не мог смириться. Его деятельной натуре было чуждо вдаваться в панику, а потому, взяв себя в руки, он решил, что просто сделает все, чтобы помочь Джону выбраться. И плевать, что для этого потребуется. – Мистер Холмс, я бы не хотел говорить, не получив анализы, которые … – Вы сказали, что Джона придется передать родным. Я хочу знать, почему. Говорите. – Есть несколько видов амнезии, но, судя по всему, у мистера Уотсона - прогрессирующая амнезия. Его память забывает сейчас недавние события, что полностью соответствует закону Рибо, дальше она будет стирать все больше и больше воспоминаний. Это может быть деменция, болезнь Альцгеймера или мини-инсульт вследствие застарелой травмы. Если я прав – процесс необратим. Как Вы понимаете, он не сможет самостоятельно принимать за себя решения, так что за него это будут делать ближайшие родственники. Реальность беспощадно навалилась на Шерлока, припечатала к стулу, высосала все мысли, оставив гениальную голову в пустоте. «Этого не может быть». Он не запомнил, как доктор Бейли протянул ему стакан воды, словно у него самого начались провалы в памяти. Жидкость обжигала горло прохладой, маскировала закручивающуюся спираль дурноты в подобие нормальности. Хотелось вскочить и просто сбежать, малодушно спрятаться в надежде, что это больной сон. Он беспомощно посмотрел на врача и прикрыл глаза. Впереди предстоял еще разговор с Джоном. Нельзя было терять самообладание. Джон, как любой врач, отнесся к новости спокойно, истерик не устраивал, лишь побледнел немного, чем вызвал у детектива спазм в легких, который медленно перерастал в ком в горле. Он с легкой улыбкой выдержал все обследования, в перерывах между ними ободряюще сжимал руку Шерлока в своей, словно это Холмс раз за разом подставлял свое тело для иголок и проводов, а не он. Шерлок держался, таскался по всем кабинетам, едва ли не впихивая туда Джона, и впервые надеялся, что ни он, ни мистер Бейли не окажутся правы. В самом деле, через пару дней они получат результаты и посмеются над тем, как чудовищно мнительны они были. Когда Джон забыл куртку, хотя на дворе декабрь, Холмс побледнел, но когда он предложил зайти в магазин по пути, потому что они забыли купить курицу, Шерлок был готов плакать от бессилия. – Джон, курица есть, – проговорил он и посмотрел на друга самым теплым из возможных взглядов. – Я забыл? – спросил Уотсон и отвел хмурый взгляд. – Миссис Хадсон купила, – Шерлок обещал не врать Джону, но он не мог видеть его потухших глаз, не мог видеть эту складку на лбу, когда тот хмурился. Он слегка прижался своими губами к теплым губам своего блоггера – пока он еще мог это делать, пока еще было время». Да, он обещал не врать. Почти сразу, еще перед тем, как зайти в первый кабинет, где Джона обклеили датчиками, словно подопытного кролика. Он нарушал обещание столько раз, что за одно это гореть ему в котле лжецов, если бы Шерлок верил в преисподнюю. Впрочем, он не верил, он знал, что ад существует – в растерянных синих глазах он видел свой личный апокалипсис. В повседневных заботах и простых радостях было легко сделать вид, что ничего не произошло, что это просто чудовищная ошибка – галлюцинация, вызванная наркотическим бредом. Шерлок просил миссис Хадсон сидеть с Джоном, когда уезжал на вызовы Лестрейда, с трудом вынося его укоризненные взгляды. Обещая, что снова начнет брать его с собой, как только начнется его лечение. Нужно было решить огромное количество проблем: от опеки над Джоном до выбора нейролептиков, а они все медлили, боясь признать, что болезнь прочно вцепилась своими крюками в их кожу и жизнь. На восьмой день после того, как Джон узнал, что болен, он начал собираться на работу и все оставшиеся иллюзии рассеялись. Шерлок, собрав всю свою волю в кулак, объяснил другу, почему они дома, и почему Джон никуда не пойдет. «– Сколько раз ты уже рассказывал мне об этом? – Джон спрашивал спокойно, сидя на постели и глядя на детектива у своих ног, обнимающего его бедра. – Это первый, – твердо ответил Шерлок. – Судя по всему, вы правы, – Уотсон прикрыл рукой глаза и попросил. – Поцелуй меня. – Джон… – Прошу, пока я помню, что мы вместе, пока я помню, что люблю тебя, что мы спим в одной постели, прошу, поцелуй меня, Шерлок». И он целовал его: долго, до головокружений и покалывания в кончиках пальцев. Он обнимал его плечи, гладил его грудь, сжимал его ребра и стискивал лицо ладонями. Он растягивал его бережно, словно в первый раз, входил в него с трепетом и нежностью, любил его так, словно это был последний раз, когда он мог это сделать. Когда смятые простыни остыли от их страсти, когда дыхание стало мерным и руки нашли успокоение на груди и бедрах, Джон уткнулся в его шею и попросил. «– Обещай мне. – Что, Джон? – Обещай, что отдашь меня в больницу, что не будешь возиться со мной, убивая свой гениальный мозг бездействием, а сердце - моим пустым взглядом. Обещай мне. – Я не могу, Джон, – Шерлок крепче притянул к себе расслабленного любовника. – Прости, я не могу. Джон тяжело вздохнул». Получить права на уход за Джоном оказалось легче, чем Холмс мог себе представить. Правда, пришлось просить Майкрофта о помощи, но сейчас был не тот случай, когда его это волновало. Родители доктора были уже весьма преклонного возраста, и опеку им никто бы не дал, а Гарриет, едва наладившая отношения с новой подружкой, не то чтобы не хотела, но была не против, если кто-то возьмет эту ношу на себя. Документы оформили быстро: подписи поставили обе стороны, заверили у нотариуса, и теперь Шерлок не боялся, что Джона кто-то заберет с Бейкер-стрит. Работу Уотсон, конечно же, оставил. Впрочем, он постоянно забывал об этом, и чтобы совсем не лишать его необходимой деятельности, Шерлок снова стал брать его с собой на места преступления. Преступников теперь ловила исключительно полиция, а Холмс стал действительно консультирующим детективом, а не занозой всего Скотланд-Ярда. Блог стал спасением. Всего лишь одна прикрепленная запись с исповедью Джона о том, что с ним случилось, и силиконовый браслет с адресом сайта и паролем пока спасали Бейкер-стрит от катастроф, хоть и давалось это тяжело. Джон перечитывал записи последних дел, каждый раз восхищаясь тем, как Шерлок раскрыл преступление, с таким искренним восторгом, что детективу не хватало духу сказать, в который раз это происходит. Он и без того знал, что будет новое дело, и доктор напишет новый рассказ, а дня через два будет перечитывать и выспрашивать подробности. И синие глаза-убийцы будут резать его вены ледяным забытьем. Еще одно воспоминание, еще одна капля раскаленной боли вспыхнула в памяти. Ночи стучались в окно порывистым ветром, шорохами проезжающих машин, рождественскими огнями и колючим снегом. Шерлок тогда сидел в кресле, смотрел на огонь в камине и пил чертов виски. В его мыслях пульсировало, точно живое, воспоминание о разговоре с врачом после того, как обследование установило у Джона мини-инсульт и прогрессирующую амнезию. «… сейчас он будет забывать то, что происходит с ним в настоящем. Это первая стадия. На второй он начнет забывать то, что происходило с ним до болезни, медленно погружаясь в юношеские и детские годы. На третьей стадии он совершенно погрузится в детские воспоминания, которые тоже будут постепенно удаляться. Затем он забудет практически все. Он не будет помнить имя, узнавать себя на фотографиях и в зеркале, не будет помнить, где он, поел ли он. Такие больные полностью беспомощны, за ними нужен усиленный уход, поэтому чаще всего их передают в хосписы и дома престарелых. – Сколько у нас времени? – голос у Шерлока дрожал, предавал его, глухо скребся из глубины тоски в его душе. – Немного. Два-три года до конца второй стадии при общей динамике, чуть меньше года до начала. Но всегда возможны варианты. Все сугубо индивидуально. Память – это сложный механизм, мистер Холмс. Я могу оказаться не прав, и мистер Уотсон проведет в этом состоянии несколько лет, а может быть, он проснется завтра и начнет забывать собственную биографию. Я назначил ему нейролептики, антиоксиданты, нейропсихологическую реабилитацию и обязательный курс витаминов. Все это направлено на поддержание процессов памяти. – Мы знакомы больше шести лет. Когда он забудет меня? – вот, что его действительно волновало, от чего болело сердце, и воздух раскалывался на куски, словно он дышал колотым льдом. – Это очень сложно спрогнозировать, мистер Холмс. Все что могу сказать… несколько месяцев после начала второй стадии. Возможно, меньше, возможно, больше. – Спасибо». Спасибо… о, да, небеса, как же сильно нужно было ненавидеть отдельно взятого человека, чтобы отбирать у него даже не жизнь, а светоч ее. У Шерлока никогда не было друзей, у Шерлока был Майкрофт, родители, работа, наркотики, но друзей не было. Кто будет любить такого сумасшедшего, как он? Только такой же безумец… «Джон, не покидай меня, молю», шептал той ночью в огонь единственный в мире консультирующий детектив, высокоактивный социопат, не имеющий сердца. «– Ты снова не спишь, – констатировал Джон, появившись на пороге гостиной. – Шерлок, так нельзя. Завтра пойду на работу, вот увидишь, выпишу тебе снотворного, будешь знать. – Все в порядке, я уже ложусь, – ответил Холмс с мягкой улыбкой, поднимаясь с кресла. – Виски? – Джон замер. – Что-то случилось? Доктор подошел и взял своей крепкой ладонью тонкие пальцы гения. Легкий толчок в грудь и Шерлок снова в кресле, а Джон у его ног, преданно заглядывая в глаза, всегда на страже душевного равновесия друга. – Расскажи мне, – попросил он. – Просто виски, Джон. Пойдем спать. – Нет, что-то не так, я вижу и чувствую, расскажи мне. Я что-то сделал не так? – он нахмурился. Шерлок наклонился, обхватил лицо и жарко прижался своим лбом к его. Как рассказать ему? Как объяснить, что он живет в медленно тлеющей агонии пламенной боли, вынужденный наблюдать, как разрушается душа и сама сущность самого любимого его человека? – Все хорошо, Джон, ты всегда все делаешь идеально. Просто я… задумался. – Идеально? Я припомню тебе это в следующий раз, когда ты заставишь меня следить за синтезом очередной разрабатываемой тобою дряни, – Шерлок горько улыбнулся. Если бы ты только мог вспомнить об этом обещании. – Ну что ты, любимый, что ты? Смотри, я здесь, я никуда не уйду. Я никогда не покину тебя. Тихий шепот резал сердце гения на алые ленты». Шерлок подходил к вопросу болезни Джона с огромной ответственностью, как к эксперименту, опытным путем выясняя, что нужно любовнику и как это лучше всего организовать. Помимо блога на iPod был загружен файл, в котором Шерлок быстро и четко объяснял Джону, что с ним произошло. Это было особенно нужно, когда детектива вызывал Лестрейд или Майкрофт, и Уотсон просыпался в одиночестве. Миссис Хадсон мужественно принимала на себя удар осознания доктором своей участи и тихонько смаргивала слезы со светлых ресниц, занимаясь приготовлением чая. Впрочем, на простенькие дела Шерлок продолжал вытаскивать Джона с собой. Это было волнующе и горько одновременно: улыбка в предвкушающем азарте, ясный взгляд, восторженные комментарии, на которые любовник никогда не скупился, начиная с их первой встречи – как это было прекрасно! Новый рассказ, собирающий в сети любителей загадок со всей Англии и не только... и болезненное осознание через несколько дней, что Джон снова ничего не помнит. Чем больше проходило времени, чем больше сверкающего песка рассыпалось из разбитых часов, тем быстрее доктор забывал происходящее. Когда-то неделя превратилась в несколько дней, а недавние знакомые с удивлением обнаруживали, что их забыли. Джон все больше терялся в глубинах своей памяти, вспоминал пушту, на котором разговаривал в Афганистане, названия растений, даже лекции по анатомии так, словно экзамен был вчера. Шерлок выслушивал все это с мягкой улыбкой и больным взглядом, стараясь не уходить, стараясь быть рядом, понимая, что драгоценных минут все меньше и меньше. Месяцы проносились мимо окон, оставляя на них листья, морозные узоры или дождевые капли. На Бейкер-стрит поселился отчетливый запах затхлости и лекарств. Шерлок бездействовал, сидя в апатии рядом с теряющим самого себя другом, и мечтал забыться хоть ненадолго в наркотическом безумии. Лестрейд постарел и поседел еще больше, хотя это и казалось невозможным. Отдел погряз в расследованиях и нераскрытых убийствах, но единственный, кто мог бы им помочь, не хотел покидать добровольного заключения. «Нет», — думал Шерлок, — «хотел, и еще как, но боялся сознаться в этом». Ему и правда в подсознании слышался укоряющий голос, вопрошающий бестолкового гения голосом доброго доктора о том, как можно поступать так с попавшим в беду другом. Возможно, они так и остались бы вдвоем в доме под номером двести двадцать один: бывший военный врач, страдающий расстройством памяти, и бывший консультирующий детектив, вновь вернувшийся к кокаину, если бы в один тихий вечер их не посетил Майкрофт. «– Ну, здравствуй, братец, – мужчина осторожно присел в кресло. – Вижу, ты в порядке, если так можно выразиться о твоем ужасающем, но вполне здоровом виде. – Что тебе нужно, Майкрофт? – Шерлоку совершенно не хотелось вести с ним давнюю войну, пусть просто скажет, зачем явился, и уберется отсюда. – Надоело видеть, как ты превращаешь свою жизнь в ад. – Ради Бога, оставь эти глупые нотации и убирайся. – Ну, хорошо, тебе наплевать на себя, это я вполне могу представить. Ты всегда демонстрировал это умение сполна, но неужели тебе настолько наплевать на Джона? – Наплевать? – Шерлок вскочил и с ненавистью уставился на гостя. – Я оставил ради него все, превратился в няньку, лишь бы только быть с ним, лишь бы только заботиться о нем. – О, и как успехи? Многого ты достиг? Как я вижу, не очень, а вот нервное истощение налицо. Интересно, сколько еще месяцев ты выдержишь прежде, чем возненавидишь своего дорогого Уотсона? – Ты не знаешь, о чем говоришь, – детектив отошел к окну. – Я не могу его ненавидеть. – Поэтому ненавидишь себя? – Уходи, Майкрофт. – Он скоро забудет тебя. Как долго ты еще сможешь спать с ним в одной кровати? Как долго он еще будет помнить, что у тебя есть на это право? Как долго он будет помнить твое лицо, и знать, кто ты такой? Ему нужна квалифицированная помощь. Я помогу с определением в великолепную клинику за городом, куда ты сможешь беспрепятственно приезжать. – Нет, он останется на Бейкер-стрит. – За что ты цепляешься? За свои жалкие попытки помочь другу или за то, чтобы все оставалось так, как того хотелось бы тебе? Чтобы ничего не изменилось, чтобы все твои любимые привычки были на своих местах? – Это неправда. – Это правда, Шерлок. И если ты его действительно любишь, найми сиделку, разбери завалы в гостиной и вернись к работе. – Я могу однажды вернуться, а он меня не узнает. – Ты можешь однажды моргнуть, а когда откроешь глаза, не только он не узнает тебя, но и ты сам». Так в нижних комнатах под буквой «С» поселилась Мэри Морстен. Она была милой блондинкой, чуть пухленькой, но вполне изящной, она всегда была готова прийти в квартиру «В», даже если на часах была глубокая ночь. Везде царил идеальный порядок, Джон по большей части читал или слушал музыку: книги, которые он забывал и начинал читать заново, музыку, ноты которой разлетались из его головы подобно вырванным перьям. Они были похожи на птиц, птиц без крыльев: один с кровоточащими ранами, все еще отчаянно жаждущий летать, но потерявший свое небо в синем море растерянности; и другой, забывший, что умеет парить. Шерлок открыл глаза и покосился на часы, затем встал и отошел к окну. Скоро придет зима. Которая эта зима по счету? Он уже не помнил. Гостиная медленно погружалась в сумерки, сверкающий песок тускнел и умирал, превращаясь в золу. Но в тот день все началось утром, прекрасным солнечным апрельским утром. «– Шерлок, черт возьми, почему я в твоей постели? Это что, твой очередной эксперимент? Заруби себе на носу, гений, что я не твой подопытный кролик! Нет, я отказываюсь от этой роли! Боже, я опаздываю, Сара с меня голову снимет! – Джон вскочил, пихнув друга в бок и убегая в свою бывшую спальню». Детективу тогда казалось, что его ребра вскрыли, как консервную банку, потроша все его внутренности, вырывая легкие. Конечно, он поднялся следом, принялся успокаивать замершего на пороге нежилой спальни Джона, затем объяснять, что произошло, показывать блог, их совместные фото и видео со свадьбы Молли, снятое Грегом, где они целовались в темном углу танцпола. «– Значит, мы все-таки сделали это? – улыбнулся его Джон. – Да. – Ты был рад? – Да. – Ты был счастлив? – Я всегда счастлив рядом с тобой, Джон». Даже когда время неумолимо разрывало все нитки, натянутые в их жизни ради одной только встречи, когда оно методично разбивало свои руки в кровь, уничтожая свидетельства их любви, даже тогда среди побоища и разлетающихся перьев он был счастлив. Шерлок пытался еще раз пять. Пять раз он рассказывал Джону о том, что их связывало. Потом все фотографии спрятали, все видео оказались в папке с паролем, прежнюю спальню убрали, перенесли в нее вещи доктора, и с тех пор гений снова ненавидел спать. Потому что ему больше не с кем было просыпаться. На свой следующий день рождения Джон перестал узнавать Грега. Друзья не виделись несколько недель, может быть, даже месяцев перед этим. Конечно, они не могли не поздравить его. Все они: Молли, миссис Хадсон, Лестрейд, даже Майкрофт. « Джон пожал инспектору руку и сказал: – Нас, кажется, забыли представить, я – Джон. – Я… Грег. Грег Лестрейд, – с тихой обреченностью ответил он». Каждый из присутствующих видел в этом свое будущее. Каждый старался ухватиться за рассыпающийся песок, спрятать немного в карман, откуда он испарялся белой блестящей дымкой. Никто не хотел быть следующим. Даже Майкрофт. Шерлок оглянулся на кресло: мужчина в нем спал, по-прежнему едва заметно улыбаясь во сне и смешно дергая носом. Он приоткрыл окно и прикурил, пока река воспоминаний все еще лениво текла в его голове. Он бы многое отдал, чтобы русло ее пересохло, чтобы файлы можно было удалить, стереть, выбросив навсегда. Трус. Предатель. Его подсознание разговаривало голосом Джона. Нет, от боли не скрыться, предав чью-то память. «– Мэри, не хотите потанцевать? – спросил доктор как-то вечером. С экрана телевизора доносился приятный блюз, и темнокожая женщина в записи шестидесятых пела «люби меня или уходи». Пара нелепо танцевала под довольно веселую мелодию, и Джон улыбался, глядя на свою партнершу, пока песня не закончилась и Мэри не ушла к себе. – Разбудите меня, если понадобится». Нельзя было тогда терять контроль над собой. «– Она тебе нравится? – спросил Шерлок, не отрываясь от микроскопа, когда дверь за мисс Морстен закрылась. – Она милая, – улыбнулся Джон. – Нет, Шерлок, мне просто хотелось потанцевать. – Ты можешь потанцевать со мной, – раздалось над его ухом спустя пару мгновений. – Что ты делаешь? – доктор нервно обернулся. – Ничего, – усмехнулся Холмс, обняв за талию друга. – Шерлок, – Джон отвернулся. – Прошу, не надо. – Как скажешь, – детектив горько вздохнул и отодвинулся. – Впрочем, я ведь все равно это забуду, сегодня или завтра, или через пару дней… Я давно хочу тебе кое-что сказать. – Я знаю, Джон. – Я говорил тебе? – Джон устало прикрыл глаза. – Много раз. – Прости. – Спасибо». Потом они любили друг друга, можно сказать, как в первый раз. Торопливо, страстно и нежно. Сталкиваясь руками в неловких попытках обнять друг друга везде, дотронуться, зацеловать. Прекрасные ласки и скорбные в своей природе. Ночью, когда Джон уже спал и детектив любовался маленькой капелькой пота на его виске, Шерлока вызвал Лестрейд. Мэри была незамедлительно предупреждена, что пациент один. Через два дня Уотсон уже ничего не помнил. Через два месяца он не узнал Молли. Затем настала очередь миссис Хадсон. За последние несколько недель Шерлок выучил имена сослуживцев Джона, его сокурсников и всех друзей детства. Время сыпалось тонкой струйкой белого песка, потускневшего в сумерках наступающей вечной тьмы. Время, которого больше не было, которое разлетелось подобно испуганной стае голубей. Птицы, которые лишились крыльев, вырванных с корнем несправедливостью, запутавшейся в белых капсулах таблеток. В темноте не видно, как разлетаются серые перья, в темноте не видно пятен крови, в темноте не видно, что птицы не взлетают. Дверь в гостиную приоткрылась и, с легким постукиванием зонта, на пороге возник Майкрофт. – Я рад, что ты мне позвонил, брат, – тихо сказал он. – Обещай, что ему там будет хорошо. – Шерлок, – мягко проговорил старший Холмс, дотрагиваясь до плеча брата и протягивая во второй руке сигарету, – ему теперь все время будет хорошо. В детстве всем хорошо. Джон тихо пробормотал что-то и снова перевернулся, потревоженный разговором. – Врач приедет минут через пять, – сказал Майкрофт, поднимая взгляд от экрана смартфона. Шерлок сделал новую затяжку. Песок застыл, тьма накрыла его голову, и ад разверзся в некогда холодном сердце. Солнце взорвалось, распространяя запах болезни, небо погасло в синих глазах, оставляя стеклянные пустышки. «– Джон? – Шерлок удивленно огляделся, мисс Морстен должна была вернуться с час назад, как сказала миссис Хадсон, но ее здесь не было. Только доктор сидел в кресле, напряженно хмуря лоб. – Джон? – тихо позвал детектив снова. – Простите, – он поднялся. – Я.. я забыл, забыл, как сюда попал. Мы знакомы?»