Этот ужас, который мне не забыть...

        Пятьдесят девятая вылазка за стену. Численность разведчиков к началу вылазки-316 человек. Численность разведчиков к концу вылазки-79 человек. Процент погибших или пропавших без вести равен 75%.          Пятьдесят девятая-роковая-вылазка легиона. Самая масштабная по количеству смертей за всю историю человечества внутри стен. Самая долгая. Самая горькая.          Но самое печальное было не в количестве потерянных людей. Самое ужасное было не в криках умирающих товарищей. Самое страшное было не в кошмарах той ночи.          Самое непоправимое заключалось в смерти одного единственного человека.         А ужасом его воспоминаний был тот последний, предсмертный взгляд.         У Ривая и Эрена была традиция на удачу перед вылазкой. Нет, никаких поцелуев на публике, никаких нежных слов. Какая уж тут нежность, если наверняка знаешь, что через считаные минуты прольется чья-то кровь. Кто-то уже обречен.         -Вы же выживите?         -Да. А ты?         -И я.         Кто-то уже был обречен. Кто-то, но наверняка не они. Тем более, что один из них-сильнейший воин человечества, а другой-на половину титан с невероятной скоростью регенерации. Кто-то должен погибнуть, но ведь не они, верно? Мир не может быть настолько жестоким, чтобы отнять такую, пусть неправильную, неестественную, но чистую и искреннюю любовь.         -Пообещайте мне, что вернетесь. Пожалуйста.         -Обещаю. А ты пообещай мне.         -Обещаю.         Капрал знал, что ничего нельзя гарантировать, когда речь заходит о вылазках. Но одну жизнь, ради бога, всего одну жизнь можно было оставить? Это было его единственное желание за многие годы. Пожалуйста, всего одну жизнь!         -Капрал?         -Чего?         -Если я не вернусь... Заберите мой ключ.         -Дебил что ли? Ты мне только что пообещал выжить.         -Ну тогда ладно...         Капрал никогда представить не мог, что один ключ весом в двести грамм может казаться гирей, привязанной к шее. Что холод металла станет для него сроди холоду мертвого тела. Что нить, на которой свободно свисает крохотная вещица, будет теперь висельной веревкой.         -Капрал. Знаете, если я умру, я хочу перед смертью увидеть Вас.         -Заканчивай уже свою философию. Ты мне поклялся.         -Да это я так... На всякий случай.         Он хотел перед смертью посмотреть на Ривая. И он посмотрел. Но, о господи, как он посмотрел! Капрал за свою не такую уж короткую жизнь видел много смертей. Сотни предсмертных масок. Масок ужаса и страха, масок решимости, масок смирения, масок отчаянья. Но Его лицо видеть было не выносимо. Он улыбался. Знал, что умирает, знал, что раздави сердце-и никакая регенирация не спасет. Знал, но улыбался. Зачем? Наверное, чтобы капрал знал. Знал, успел бы понять за тот короткий миг, за то мгновение. пока жизнь уходила из еще теплого тела то, что Он не успел сказать. Он любил. Он любил и не винил никого в своей смерти. Он просил одного-единственного человека помнить о себе. Он последний раз признавался в своих чувствах. Он благодорил за эту встречу и за те ощущения, подаренные Ему.         Он просил прощения за несдержанное общание.         Это была, должно быть, самая нелепая смерть из всех возможных. Когда все уже почти закончилось. Когда они уже возвращались. И если бы титаны на бегу не стали валить деревья, если бы Он не стал спасать ту девченку от падающей ветки, если бы...         А страх пришел потом. Настоящий, пробирающий до костей ужас. Он пришел вместе с осознанием лишь потом, когда они уже были под защитой стен, когда все оказалось позади. Когда Его жизнь оказалась позади.         И та пустота, образованная с Его уходом, заполнилась болью, как это и бывает всегда. Это был худший из кошмарных снов Райвеля. Настолько ужасный, что когда он, и без того страдавший бессонницей, просыпался от него в холодном поту, единственным, что могло успокоить капрала, был Он, даже во сне чутко чувствовавший волнения того, кто был для Него самым чистым чувством, прижимавшийся к его груди и обвивающий руками. И это тепло, живое тепло, исходящее из его тела, было лучшим успокоительным.         Но не теперь. Потому что теперь кошмар стал явью.         Капрал помнил, наверно, все их общие моменты. Помнил, как Он, запинаясь и проглатывая половину слов, признавался в любви. Он был тогда весь красный от смущения, сильно испуганый, ожидавший, видимо, единственно отрицательного ответа.          Капрал помнил их первый поцелуй в его рабочем кабинете. Помнил обжигающее дыхание на шее. Ощущение нежности Его кожи, когда забираешься к Нему пальцами под рубашку. И отведенный в сторону взгляд.         Капрал помнил их первый секс, там же, у него в кабинете. Помнил это ощущение безумия и адреналина, заменившего им кровь. Помнил удивительный, только им одним услышанный Его голос, острый, когда он вскрикивал, сначала, когда ему было больно, а потом тот сладкий, когда стонал, прося еще. Помнил вкус соленых слез, которые слизывал с Его глаз. С Его зеленых, удивительных глаз.         Он помнил, как они раскрыли свои отношения перед развед. корпусом. Помнил, как Он тогда стоял в стороне, позволяя капралу высказать все о них, а так же всем другим-что он о них думает. Стоял в стороне, но во взгладе была видна решимость, четко обьясняющая, какой длительности будет разговор с тем, кто будет против их отношений.        Капрал помнил все те мелочи, которые возникали между ними. Помнил, как Он заехал ему по роже, а потом еще с трудом сдерживал слезы, пытаясь говорить, когда думал, что капрал ему изменил. Помнил, как они заснули в конюшне. Как мирились после ссор. Как проводили вместе ночи после вылазок, наслаждаясь тем, что оба выжили.         Но так было не в этот раз. В этот раз единственным, что осталось у капрала, были те воспоминания. И режущая сердце, словно вены ножом, боль при одном взгляде на Его тело.         Капрал не мог поверить. Не хотел верить. Смотреть на безжизненное тело, которое больше никогда не откроет глаз, не улыбнется и не скажет, как сильно любит, было выше его сил. А самым страшным было осознавать, что из Него ушла душа. Что тело можно заставить двигаться, краснеть и отводить глаза, но это будет не Он. Настоящий Он больше ничего не сможет сделать, не вернется даже на мгновение, чтобы узнать, как сильно любим. Это так легко-умереть, уничтожить жизнь. И так тяжело-продолжать жить с памятью о смерти.         И сидя каждый день на Его могиле капралу хотелось расколоть надгробие, ногтями разрыть землю и достать Его тело. Прижать к себе, тереться об него носом в надежде, что кто-то там, наверху, сжалится над ним и вернет Его.         Но это было невозможно. И смерть означает окончание жизни не только для одного человека.