Имитация

Какаши возвращается домой слишком рано — теперь, когда плащ Хокаге больше не давит на плечи. Он не жалеет, что оставил титул — это не было его призванием, мечтой, и все-таки в такие дни он все чаще ловит себя на мысли, что почти скучает по опостылевшей когда-то бумажной работе, отнимавшей едва ли не все свободное время — ныне оставшееся для горьких воспоминаний и пустых сожалений. Какаши возвращается домой, и стоит ему подойти к двери, как та открывается сама собой — он даже не успевает достать ключи. На пороге стоит Обито. Снова. В который уже раз?.. Несколько мгновений Какаши вглядывается в до боли знакомое лицо. То, что он чувствует в этот момент, не описать одним словом — это горечь и вина, презрение, разочарование. Обито улыбается ему как-то вымученно и отступает в сторону, пропуская в дом. — Обед почти готов, — говорит он. Какаши гадает, почему не избавился от него до сих пор, но и сейчас не предпринимает попыток что-то изменить. Он молча проходит на кухню, садится за стол. Неотрывно наблюдает за чужим присутствием. Движения Обито экономны и точны, он точно знает, где что лежит — посуда, приборы, нехитрые приправы. Он ставит перед Какаши тарелку с чем-то не слишком привлекательным на вид и наверняка еще более отвратительным на вкус. Готовка никогда не была его сильной стороной. Какаши вяло ковыряется в еде и по-прежнему не сводит глаз с Обито. Тот смотрит на него в ответ с бесконечной усталостью во взгляде — точным отражением его собственной. Обито никогда не смотрел на него так. — Знаешь, иногда мне кажется, выжившим куда тяжелее, — говорит Какаши, когда тишина становится невыносимой. Разумеется, он знает. Не может не знать. Какаши не раз задумывался о том, бывали ли в жизни Обито моменты, когда он хотел отправиться вслед за Рин, бросить все «благие намерения» изменить мир и постараться найти если не счастье, то покой на другой стороне. Самоубийство — позор для шиноби, если только этим не смывается позор более страшный. Это внутренний запрет, перебороть который почти невозможно, и все же… Обито молчит. Да и что он может сказать? — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Какаши, полностью осознавая, что с тем же успехом мог задать вопрос самому себе. Рассчитывать на ответ — глупо. В глазах Обито — омерзительная жалость. К горлу Какаши подступает тошнота. Это все ложь, ложь, жестокая насмешка, это не то, чего он хочет, только не так. Чего он хочет… Он хочет попросить прощения — за то, что изменился слишком поздно, что не поддержал в нужный момент, не смог вовремя понять и так быстро опустил руки. Он хочет обнять — крепко, до боли, и никогда не отпускать. Он хочет… невозможного. Какаши закрывает глаза и сосредотачивается на нити чакры, что соединяет его с теневым клоном. Он чувствует ее разрыв почти физически, и «Обито» исчезает с легким хлопком, будто его и не было. Его и не было. Воспоминания клона — дешевой имитации, подделки под «хенге», которую породило жалкое больное подсознание, заполняют разум: слишком много, слишком извращенно и сюрреалистично, слишком… Ресницы Какаши влажные от слез, вот только старое оправдание больше не уместно. Завидовать мертвым — страшно.