Каждую ночь

Он приходит каждую ночь. Не закрывает за собой дверь, не старается отрезать все пути к отступлению, потому что он знает, что я не попытаюсь уйти. Комната оказывается запертой клеткой, из которой я могу, но не хочу сбегать. Он садится на край кровати, и под его весом она слегка прогибается с тихим скрипом, моментально растворяющимся в ночной мгле. Он принюхивается, как зверь на охоте, стараясь уловить запах моего страха, задумчиво смотрит в мои сумасшедшие глаза, устало подпирает голову рукой. Он смотрит и молчит, он горячо вбирает в грудь воздух, и все вокруг внимает этому тягостному молчанию, а я стараюсь не дышать, чтобы не нарушить святость царящей в комнате тишины. Я прикусываю нижнюю губу, и в одних долгих взаимных взглядах столько терпкой и ядовитой сладости, что от нее невольно сводит зубы, парализует все мышцы лица. Хочется отвернуться и снова закрыть глаза, чтобы избежать легкого безумия, которое пронзает меня сотнями тонких длинных игл. Его взгляд вгоняет их мне под кожу, а его губы невесомо шепчут мое имя. И тишина прерывается еле различимым, практически беззвучным "Айзек". Он не зовет меня. Не прогоняет. И не хочет отпустить. Он просто знает, что я никуда не уйду, что у меня связаны ноги и руки, что он вбил меня в кровать своим шепотом. Я распят здесь, распят под его дыханием, а он даже не прикладывал никаких усилий, чтобы вывернуть меня наизнанку, чтобы опустошить меня, чтобы вытащить все то, чего я так хочу и чего боюсь. Узнать все сокровенное, изучить каждую частицу моей души изнутри. Дьявол. Дьявол, которому в какой-то момент своей жизни я отдал свою душу, даже не попросив ничего взамен. Он все еще ждет заключения сделки, но все мои желания ограничиваются лишь его выгодой и его довольством, и от этого мне стыдно. Все мои мысли порочны, они разливаются по сознанию терпким вином с долей яда в оном, и я пьянею, пьянею и погибаю от одних только мыслей о нем. Мне стыдно спать, думать и пытаться себя понять, мне стыдно даже смотреть на Питера. Потому что я знаю, что он - дикий зверь, ждущий свою добычу у самого ее дома. И зверь придет на следующую ночь, и так же погрузит в дурманящую тишину, и будет вынимать из меня мои мысли. По мелким кусочкам. Он составлял из них занятную мозаику, которая то принимала невинную форму детского пазла, то превращалась в причудливые изломанные фрески кафедрального собора, которые обнажали мое нутро, стоило лишь одному лучу солнца провести по ним горячими пальцами. Он был моим светом. Он встает с кровати, и всегда замирает сердце. Где-то зарождается облегчение, потому что сердце не в состоянии выдержать повтора этой моральной пытки. Никто не может смотреть в эти голубые глаза так долго. В них было все. Хмельная сладость победы и горечь позорного поражения, безграничная жажда жизни и смиренное принятие смерти, всепоглощающий огонь ненависти и пленительный зефир давно забытой любви. Все смешивалось в один бесконечный поток немых просьб вернуть его обратно, в мир, где не было надобности улыбаться, оказывать помощь и пронзать взглядом глупого ребенка вроде меня. В его глазах читалось лишь одно желание - желание вновь прикоснуться к тому покою, который он потерял, проснувшись в своей новой жизни. Я не знал, что такое смерть, я никогда не пробовал на вкус, но нередко она любила вкушать меня. Она играла со мной. Заходила со спины и проводила пальцами по шее, уничтожая весь окружающий мир и создавая на его месте вакуум, в котором хранились все мои страхи. Она шептала мне "Давай играть в прятки, Айзек", и имя мое с ее уст срывалось так знакомо. Так приторно. Так нежно. Будто я слышал это уже тысячи раз, но никогда не мог вспомнить, кто мог с такой же долей грязной нежности меня называть по имени. Не мог вспомнить, кому принадлежал голос моей персональной Смерти, столь манящий и обворожительный. А потом я вспоминал. Ровно на одно мгновение. Он не уходит. Он никогда не уходит. Он каждую ночь повторяет один и тот же ритуал, который полностью аналогичен предыдущему. Встает тихо и медленно, чтобы заставить мое подсознание трижды подумать над тем, хочу ли я, чтобы он остался. Мое подсознание всегда отвечает ему "да", и он это чувствует, слышит этот подсознательный бедственный крик. Закрывает дверь, создавая вокруг манящую иллюзию уединения, интимности, и я не могу понять, почему чувство близости с Питером заставляет меня дышать чаще. Сердце не поддается никакому контролю, я не могу двигаться и не могу думать, я весь превратился в один слух, в один взгляд, в одно осязание. Но даже осязание мне не требуется - Питер не прикоснется ко мне, пока ему это не будет нужно. Пока что границы еще не разрушены. - Закрой глаза. Это неправильно. Я, так долго старавшийся хотя бы заставить себя опустить веки, сейчас без малейшего сомнения слушаюсь. Как послушный пес, я привык исполнять чужие приказы, потому что вслед за их невыполнением последует наказание. Меня будут таскать за шкирку по полу, вбивать носом в стены и спускать с лестницы, пересчитывая каждую кость, уродуя каждый сантиметр кожи. Нет, Питер никогда так не делал, и вряд ли сделает. Я всегда слушался его, я всегда знал, что я хочу его послушать, но проверять мне не хотелось. Половина моей жизни состояла из погони за собственным хвостом в попытке выбраться из замкнутого круга из боли, унижения и ненависти в свой адрес, и единственное, чему я научился за все это время - это терпению. Я мог стерпеть любой тумак, любую пулю и любой час в замкнутом душном пространстве, но страх был сильнее терпения. Я знал, что он не будет со мной поступать так, как со мной поступал мой отец. Я не был для него собачонкой, я был волком. Он видел во мне волка. Он видел во мне себе подобного. Я знал, что он никогда меня не ударит. И я не мог понять, то ли я не мог не выполнять его приказов и просьб, то ли просто не хотел его ослушаться. Без страха. Простое желание угодить кому-то, кто приходит чаще, чем кошмарные сны. Я чувствую, как он наклоняется надо мной. Он касается пальцами сначала моего лба, потом щек и скул, проводит медленно, играючи, с какой-то нарочито растянутой лаской. Я не открываю глаз, не морщусь, не стараюсь отпрянуть. Ко мне приходит смирение. С каждой новой незримой линией, которую он чертит на моей коже, я чувствую, что все меньше хочу его оттолкнуть и все больше желаю чувствовать его прикосновения. Я привык к боли. Привык к пощечинам и болезненным ударам, от которых остаются ссадины и синяки. И всякая нежность щекочет меня, чувствуется непривычно, почти что неприятно. Она раздражает меня на грани условных инстинктов, где здравый смысл продолжает шептать: "Не верь, Айзек, это лишь попытка усыпить твою бдительность, чтобы ударить в спину". Но от его касаний хочется поверить в обман. Хочется подаваться вперед, хочется льнуть к слегка грубоватым рукам, хочется утыкаться в них носом и дышать, втягивать смесь аромата табака, металла и крови. Каждый из этих запахов будит зверя, и ноздри моего внутреннего волка раздуваются, он припадает к протянутым рукам и жадно вдыхает. Я оказываюсь беззащитным, зажатым между своим внутренним диким зверем и тем подобием зверя, который восседает на моей кровати, склонившись непростительно низко над моим лицом. Над моими губами. Я не открываю глаз даже тогда, когда Питер меня целует. Я не отвечаю, пускай мне и хочется, пусть страсть кровью клокочет в груди. Я не стараюсь отстраниться, потому что понимание того, что это неправильно, куда слабее желания, которое он во мне разжег. Это сводит с ума. Это доводит до линии чистого безумия, за которой - прорва бессознательности. Это ломает каждый из моих оставшихся принципов, втаптывает в грязь моральные принципы. И это, черт возьми, мне безумно нравится. Я просыпаюсь. Поднимаюсь, сажусь на кровати, едва переводя дыхание, как это делают жертвы ночных кошмаров в дешевых фильмах ужасов. Весь в поту, в горячем, липком, пошлом, в лоб впечатаны мокрые кудри. Мыслей в голове нет, осознание не приходит в свой сотый раз. Да, он действительно приходит ко мне каждую ночь. Забирается в сны, делает одно и то же. Ни разу не случилось такого, чтобы даже в моем сне мы зашли хотя бы на миллиметр дальше одного невинного поцелуя. Я всегда просыпаюсь, будто бы насильно выводя себя из непривычного блаженства, силясь вернуть себя в тот мир, где я - простой щенок, которого можно бить и дрессировать, но коего любить никак нельзя. Слишком лакомыми казались чувства в моих снах, слишком сладким мне казалось мое собственное частое дыхание, которое уже второй месяц заменяло ночные крики. Все менялось, и я не мог понять, где заканчивается сон и начинается ненавистная мне реальность, от которой, увы, я был зависим. Я не должен был жить своими грезами. Я не должен был... - Почему ты проснулся? Поворот головы - немного, чтобы рассмотреть вошедшего. Питер. Становится очевидно, что он не входил в мою комнату. Он выходил из нее. И я только что застал его за сокровенным. Вернее, он позволил мне его застать. Позволил мне обнаружить, что он действительно просидел всю ночь подле меня. Не знаю, пришел он первый раз или в десятый, в десятый или сотый, но одновременно грудь сковали и радость и страх. Я не мог понять, как реагировать. Не мог понять, почему сердце так спешит. Я не мог понять, действительно ли я проснулся, действительно ли вернулся в тот мир, где царила невыносимая несправедливость и где я мог лишь молча смотреть со стороны, тайно даже для самого себя желая его поцелуев. Он не дождался ответа. Он слабо улыбнулся, шепча одними губами: "Завтра я тоже зайду, Айзек". И закрывает дверь. С другой стороны. Уходит из комнаты. И хочется верить. Хочется верить, что он начнет приходить каждую ночь. Уже наяву.