Забвение

Ангел смерти лишь на ветер крылья простер И дохнул им в лицо - и померкнул их взор, И на мутные очи пал сон без конца, И лишь раз поднялись и остыли сердца. (Лорд Байрон. Перевод - А. Толстого)

В комнате было темно. Плотные шторы из тяжёлой ткани в тёмно-синих узорах полностью закрывали окно, за которым плескался тёплый солнечный день. В комнате было холодно и тихо. В воздухе витал запах смерти. Аллен окинул взглядом своё отражение в зеркале с ног до головы и рывком сорвал совершенно ненужный галстук-бабочку. Пострадавший предмет одежды полетел куда-то в стену, беззвучно упав на пол. Чёрные выглаженные брюки, чёрный пиджак, чёрная рубашка. Скривившись, он уже спокойнее стянул с себя пиджак и, вздохнув, положил его на кровать. Глупо. Он выглядит до безобразия глупо. Отражение с усмешкой посмотрело на него. «Издевается»,- мелькнула мысль. Прилизанные волосы и новенькая одежда. Сейчас внешний вид – последнее, о чём нужно заботиться. Главное – цвет. Остальное – не важно. Запустив пальцы в волосы, Аллен взъерошил слипшиеся от геля пряди, проклиная себя за попытку привести голову в порядок. А теперь на принятие душа совершенно не оставалось времени. Он исчерпал весь лимит, пролежав всё утро в постели и безразлично глядя в потолок. Не было сил даже достать из ящика единственную фотографию, греющую душу. Она нагоняла тоску и разрывающую боль, заглушить которую можно было только другой болью. Например, физической. В день его смерти Аллен несколько раз провёл остриём ножа по предплечью прежде, чем осознал, что по руке течёт несколько струек алой крови. Рука болела до сих пор, иногда отвлекая. Забавно. Он по-прежнему причиняет боль, даже после смерти. Зеркало снова говорило, что что-то не так. И Аллен даже знал, что именно. Немного ослабив ремень, он вытащил рубаху из брюк, окончательно разрушая иллюзию хорошо воспитанного юноши. Он ведь никогда не загонял себя в какие-то рамки. Он ненавидел костюмы и ненавидел тех, кто предпочитал иметь в шкафу десяток похожих друг на друга пиджаков. Он ненавидел жить чужой жизнью, но незаметно для себя сам надел чужую маску. Сожаление – единственное, что осталось. А без того тонкая поверхность маски истончалась с каждым днём, постепенно сменяя белый цвет на естественный оттенок кожи. В дверь тихо постучали. - Аллен, - Линали немного приоткрыла дверь, не заходя дальше порога. – Пора. Уолкер вздрогнул будто бы от оглушающего удара грома. То самое слово, которое он с ужасом ожидал с самого утра. К горлу подкатил неприятный комок, глаза защипало. Не хватало только этого – поддаться желанию выпустить эмоции через слёзы. Стиснув зубы, Аллен сел на кровать, надеясь вернуть былое спокойствие. Если, конечно, его состояние можно было таким назвать. Три дня назад он потерял самого дорогого человека, а теперь уже третий час не может решить, как лучше застегнуть рубаху – до самого верха или нет. Два дня назад он впервые позволил своим истинным чувствам вырваться наружу, а теперь старался выглядеть совершенно равнодушным. Но, пожалуй, не получилось. Сложно скрыть то, что больше скрывать не от кого. Девушка, закрыв дверь, опустилась на постель рядом с ним, поправив прямую чёрную юбку до колена. Тёплая ладонь легла на плечо, чуть сжимая. Линали всегда была доброй, чуткой и отзывчивой. Она была одной из немногих, кто разрушал привычные рамки богатеньких принцесс с очаровательной улыбкой. Она была… другой. - В этот день слёзы не будут признаком слабости. Аллен грустно усмехнулся, понимая, что его маска дала последнюю трещину. * Бесконечные ряды стульев с сидящими на них людьми в чёрных одеждах. Кто-то прятал лицо, прикрывая его платком и промакивая слёзы. Кто-то равнодушным взглядом смотрел в потолок, в пол, на иконы, развешанные повсюду. Некоторые и вовсе переговаривались, явно не испытывая никакой тоски по ушедшему. Где-то впереди – чёрный гроб, утопающий в белых, как снег, цветах. Поёжившись, Аллен выбрал один из самых далёких стульев. Ему было здесь неуютно. Слишком неуютно, чтобы подойти ближе и хотя бы сказать срывающееся «прощай». Было страшно вновь увидеть до боли знакомое лицо, чересчур спокойное и бледное. Он невольно представлял себе закрытые глаза, побледневшие губы и этот ненавистный тщательно приготовленный костюм. Вокруг тела аккуратно разложены цветы, лишний раз напоминающие о смерти. Канда ненавидел цветы. Он никогда не проявлял интереса к живой растительности и уж тем более не питал к ней слабости. В зал вошла красивая молодая девушка в длинном чёрном платье, исполненном в интересном дизайне. Незатейливый корсет, перетянутый множеством лент, подчёркивал стройную фигурку вновь прибывшей. Подол юбки спускался до самого пола, каждый ярус которой был длиннее предыдущего. Любая бы отдала огромные деньги за такую роскошь. А ей приобрести такую вещь не составляло особого труда. Алма Карма, любимая дочка богатых родителей, которой едва исполнилось девятнадцать, сегодня должна была произнести речь, посвящённую её умершему парню. Аллен был готов поклясться, что половина из людей пришла лишь для того, чтобы восхититься красивыми словами юной леди. Ещё бы, её мать – весьма знаменитая актриса современного театра, а отец - автор популярной серии детективов. Естественно, что такой персоне будет уделено много внимания. Особенно если учесть, что её семья планировала этот союз чуть ли не с самого первого дня рождения. В зале сразу наступила тишина. Девушка, выпрямив спину, чуть нагнула голову, прикрывая глаза чёрной сеткой, прикреплённой к небольшой шляпке на голове. Пройдя за стойку с микрофоном, она развернула белый лист, с другой стороны которого, видимо, была написана речь. Аллен хмуро взглянул на неё, видя в подобном жесте неуважение. Если бы она действительно любила, то нашла бы слова без всякой подготовки. Никакие заранее придуманные фразы не сравнятся с тем, что идёт от самого сердца в настоящий момент. Порой Алма ему нравилась. Для богатой наследницы она могла оказаться достаточно интересным собеседником с хорошо подвешенным, острым язычком и колкими глазками. Говорят, она могла одним только взглядом покорить противоположный пол. Что ж, как бы то ни было, Аллен чувствовал себя в её обществе лишним. Его тошнило от наигранной приторно-сладкой вежливости, которую Карма так старательно проявляла, стоило рядом появиться какой-нибудь влиятельной персоне. И это при том, что в тот момент она находилась в обществе второй половинки, избранной для неё достаточно давно. Обведя взглядом всех пришедших, она поспешно улыбнулась – по привычке? – и, поправив микрофон, обратилась: - Хочу сказать спасибо всем, кто нашёл время попрощаться с замечательным человеком. Юу… - её голосок дрогнул. – Юу был со мной так долго, что я просто не могу поверить в случившееся. Нам всем будет тяжело пережить такую утрату. Я любила его всей душой… То, что она говорила дальше, Аллен не слышал. И без того надломленное сердце заболело с новой силой. Здесь и сейчас Алма со слезами на глазах и сбившимся дыханием говорит о своей любви. Здесь и сейчас, она – та, кто был для Канды Юу самым важным человеком. Только вот это ложь. Аллен знал, что всё это – не более, чем старательно созданная иллюзия. Канда не любил её. Она была для него всего лишь другом. Он не питал абсолютно никаких чувств к девушке. Пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать себя от поспешных необдуманных действий. Мотнув головой, Уолкер предпринял попытку выбежать из зала. - Аллен, Аллен! – зашипел на него знакомый голос, а тёплые пальцы крепко обхватили запястье. – Куда собрался? Даже не думай уйти без прощания! - Я не буду прощаться! – чуть громче воскликнул юноша, усаживаясь обратно. – Я не могу с ним попрощаться… Лави, сидевший перед ним, приложил палец к губам и ощутимо стукнул его по голове. - Совсем больной? Будто бы вы не были знакомы. «Но мы не были друзьями. Хотя бы друзьями», - мысленно закончил фразу Уолкер, с горечью посмотрев на что-то говорящую девушку. Что бы он ни чувствовал, чего бы ни хотел, его желания были неисполнимы. Канда – словно другой мир, недоступный для него. Он был таким и остаётся сейчас. Разница только в том, что сейчас осталось только имя, съедающие изнутри наконец-то признанные чувства и сожаление. - Я даже не знаю, что говорить. Я не смогу так же, - Аллен кивнул на Алму. - И не надо. Ты можешь гораздо лучше. Верно. Он не такой, как Алма. Он другой. Их нельзя сравнивать. Они слишком разные. - Мне страшно, Лави. Лави замолк. Аллен испуганно воззрился на него, будто бы ожидая помощи. Будто бы он был Ноевым Ковчегом, способным помочь пережить потоп. Но этот потоп… возможно ли, что от него есть спасение? Аллен всегда менялся, как только оказывался в обществе Канды. Он затихал, но стоило Юу хоть как-нибудь прокомментировать любое его действие, как завязывалась ссора. Вернее, ссорой это никогда не было. Скорее, взаимный поток оскорблений, которым ни один из них не придавал особое значение спустя уже пять минут. Сейчас же Уолкер и вовсе был растерявшимся донельзя. Концы светлых волос, наспех вымытых в попытке избавиться от геля, завивались в разные стороны, попорченные нещадной обесцвечивающей краской. Аллен никогда не относился настолько небрежно к тому, как он выглядит. Брюки и рубашка, оставшиеся на нём от полноценного костюма, и вовсе были редкостью. - Ты же ещё помнишь ту мелодию? - Мелодию? - Ту самую, которую любил Юу. Пожалуй, только это он и любил, - Лави не сдержал лёгкой улыбки, предаваясь воспоминаниям. Аллен замолчал, потупив взгляд. Та самая мелодия… Он не имел права упоминать о ней на похоронах. Это мелодия – единственное, что открывало в Канде потаённую дверцу. Он становился другим. В этот момент на его лице можно было прочитать всё, что творилось в сердце. Светлая грусть, разочарование, радость, боль. Аллен научился читать эмоции по одним только глазам. - Сыграй её. Кивок послужил робким ответом. * Но Аллен так и не смог коснуться холодных струн гитары. Ноги задрожали, как только он увидел перед собой микрофон и десятки сидящих впереди людей. Ложь. Всё, что он видел перед собой – ложь. Ничего настоящего в этих людях нет. Прячась за стену трагедии, они всего лишь наблюдают за расстилавшимся перед ними шоу. Мысленно извинившись, Аллен неспешным шагом покинул помещение, вызвав волну возмущения. Дамы в чёрных платьях провожали решительно направляющегося прочь юношу удивлёнными взглядами, обмахиваясь веером так, словно подобный жест они восприняли как глубочайшее неуважение к себе. Но он пришёл сюда не ради них. Он пришёл сюда только ради одного – дождаться прощения с небес. Проигнорировав активно жестикулирующего Лави, Уолкер покинул небольшую церковь, так и не выполнив обещания, данного когда-то самому себе. На улице – красивый зелёный сад, за которым тщательно ухаживали. Верхушки деревьев аккуратно подстрижены, трава засеяна ровным слоем. Пруд с мелкими рыбёшками и ветер, нашёптывающий об утрате. Солнце скрылось за белыми плотными облаками. Минуты потеряли своё время. Аллен не знал, сколько провёл здесь минут прежде, чем услышал приближающиеся шаги и стук тонких каблуков. Алма. Конечно же. Она подошла почти вплотную, поправив шляпку и сложив руки в районе живота. Помолчав немного, девушка не выдержала: - Сказал бы хоть пару слов. Ничего более глупого Уолкер не слышал. Фыркнув, он отвернулся в сторону, чтобы не видеть её печального лица и внимательных глаз. - Не молчи. Настойчиво схватив его за руку, Алма оставила в его ладони что-то холодное, напоминающее цепочку. Дёрнувшись, Уолкер чуть не поскользнулся на мягкой глине, быстро выбравшись на мощёную каменную дорожку. Он уже хотел было возмутиться и дать кипевшему внутри огню вырваться на волю, как заметил блеснувший в ладони серебряный предмет. Моргнув несколько раз, парнишка не сразу понял, что именно находится в его руке. Небольшая подвеска на тонкой цепочке в виде знака бесконечности. Одна из главных загадок, которую Аллен так и не смог разгадать в Канде. Он никогда не снимал её, отказываясь давать пояснения, чем же этот простенький предмет так дорог ему. Простая, незамысловатая фигурка. Восьмёрка, лежащая на боку. К месту пересечения двух линий, где они превращались в точку, было искусно прикреплено кольцо от цепочки, совсем несвойственной для парня. Скорее, такое украшение стала бы носить девушка. Канда всегда прятал его под одеждой, не давая посторонним глазам увидеть часть своей души. Но однажды эту часть увидел Аллен. Ему долго пришлось корить себя за несдержанность и излишний интерес. В тот раз Канда навсегда отдалился от него, так и не приблизившись в первый раз. Аллен прикусил губу, до боли сжимая маленький предмет в ладони. Небо показалось чёрным, а белоснежные цветы вокруг гроба – алыми. - Он часто вспоминал тебя, - Алма присела около пруда, погладив длинными пальцами края кувшинки. – Знаешь, пожалуй, только при упоминании твоего имени у него появлялись эмоции. Уолкер заворожённо скользнул взглядом по её пальцам. У девушки были красивые изящные руки, свойственные пианистке. - Юу рассказывал тебе, откуда у него появилась эта подвеска? Подавив в себе неудовольствие по поводу того, что Карма называла его по имени, Аллен мотнул головой. - С чего бы ему мне это рассказывать. - Только не делай вид, словно между вами ничего не было, - обернувшись, Алма сощурила глаза, с укором посмотрев на Уолкера. Пронзающий взгляд, чем-то напоминающий самого Канду. Специально или нет, но эти двое порой больше напоминали родственников, чем парочку. – Я знала про его увлечение своим полом. По телу прошлась ледяная волна. - В любом случае, между нами действительно ничего не было. Ты меня с кем-то путаешь. - Могу поклясться, что нет, - мимолётная улыбка сквозь чёрную сетку, и девушка вновь принялась водить пальцами по листу кувшинки. – Это подвеска когда-то досталась мне от матери, ещё в детстве. Она тогда сказала: «В нужных руках она сотворит чудо для человека, который тебя любит». А потом я отдала её Юу, в надежде, что его чувства ко мне – настоящие. Но, увы, это было не так. Но я так и не смогла понять, почему он оставил её у себя. Аллен почувствовал резкий укол ревности. На ложь это не было похоже – Алма всегда умело заменяла вымысел на правду. - Пусть это останется у тебя. - Бессмысленно. - О, вовсе нет, - подобрав подол платья, она встала и вышла на узкую дорожку. – Эта подвеска в последнее время находилась у Юу. Она больше не моя. Поверь, останься он жив, он отдал бы её тебе. Юноша в ступоре уставился в искренние глаза Алмы. Цепочка в руке нагрелась, и стало казаться, что она имеет собственное тепло. Металл словно стал мягким, обтекаемым. Пальцы зажгло, и Аллен расслабил их, случайно выронив зажившую своей жизнью вещицу. Украшение тихо звякнуло об каменную плиту, блеснув в солнечном свете. - Ты веришь, что в определённый момент наши желания могут исполняться? * Говорят, вещи могут сохранить в себе частичку того человека, которому принадлежали. Так ли это? Точного ответа никто не знает. А что, если вещь побывала у нескольких людей? Как быть тогда? Говорят, куклы могут обретать душу. Говорят, цветы умирают, лишившись того, кто ухаживал за ними. Говорят… да много что говорят. Аллен сидел в темноте на полу около кровати. День похорон подошёл к концу; в окно с интересом заглядывала большая полная луна, бросая неяркие светлые пятна на стены. Стало совсем тихо и пусто. Он старался забыть последний разговор с Алмой, почему-то настолько запомнившийся. Старался забыть вечно крутившегося рядом Лави, то и дело пытавшегося подбодрить его. Старался забыть обеспокоенное лицо Линали, продолжавшей хвостиком ходить за Алмой, словно той было мало поддержки, оказываемой десятками других людей. Всё выглядело как неудавшаяся сцена из фильма. Кто-то тщательно прописал сценарий, дал каждому свою роль и свои реплики, без особой подготовки выпустив играть на камеру. Цепочку он всё же оставил у себя. Пожалуй, это единственная вещь, которая была напоминанием. Металл приятно грел руку и притягивал к себе внимание. Пока Аллен смотрел на знак бесконечности, ему казалось, что Канда всё ещё здесь, рядом. Наверняка он бы усмехался и кривил губы. А потом, как всегда, сказал бы: «Что за кислая морда, придурок?» «Держи себя в руках», - мысленно приказал себе Аллен. Он не позволял себе потерять самообладание около гроба в течение всего дня, но теперь, когда только луна была свидетелем его страданий, слёзы сами нашли для себя путь, устремившись вниз по бледным щекам. Сжав в кулаке цепочку, Уолкер несколько минут сидел в молчании. Это не было истерикой с бессмысленными криками и обвинением всего мира. Это было лишь минутной слабостью, которую Аллен не показывал ни разу с тех пор, как познакомился с Кандой. Это было его главной ошибкой - притворяться. Шмыгнув носом, Аллен провёл руками по влажным щекам, с ужасом обнаружив, что несколько капель попало на кулон. Возможно, ничего страшного с ним и не случилось бы, но он поспешно обтёр украшение краем уже помятой рубахи. Красивый, но совершенно глупый знак – вечность. Ничто не вечно. Вера исчезает вместе с последней надеждой, которой и так не осталось ни капли. Алкоголь совершенно не помогал – открытая бутылка красного вина осталась в одиночестве стоять в застеклённом деревянном шкафу. Сон застрял где-то во вчерашнем дне. Всё, что оставалось делать – наблюдать за редкими облаками, порой проплывающими мимо луны, и сжимать в руке странный предмет, который своим жаром согревал ледяные пальцы. Обречённо посмотрев на гитару, приваленную к стенке, Уолкер встал на колени и расстегнул лежащий около неё чехол. Музыкальный инструмент уже через минуту нашёл свой покой в шкафу, спрятанный за рядом висящей одежды. Он больше никогда не найдёт в себе смелости сыграть известные ему аккорды, сидя в маленьком парке неподалёку от дома. Алма говорила о чуде, которое может принести кулон. Разве теперь возможно что-то изменить? Никаких чудес не бывает. Но внутри что-то ёкнуло, как только Аллен закрыл дверь шкафа, оставив там гитару. Захотелось хоть на секунду поверить в эти бредовые слова, ставшие проблеском в чёрной полосе. Пусть невозможно. Пусть его посчитают сумасшедшим. - Я хочу вернуться назад, - шепнул Аллен и, не понимая, зачем это делает, дотянулся до прикроватной тумбочки, достав из неё старую тетрадь. Вырвав лист, он взял шариковую ручку. Остриё на мгновение замерло в миллиметре от бумаги, после чего стало выводить скачущими буквами на первый взгляд весьма странные предложения. Кулон вспыхнул, обжигая кожу, словно его бросили на раскалённые угли.