Семь смертей Пита Мелларка

Один

Лучи беспощадного солнца жгут пыльную площадь перед Домом Правосудия. Жгут молчаливую толпу, выстроившуюся стройными рядами. Жгут нарядный парик капитолийки на сцене – на этот раз розовый. - Дамы вперёд! – звонким голосом, так, что слышно было бы и без микрофона, произносит она. Неуклюже семенит на высоких каблуках к стеклянному шару, наполненному десятками бумажек с девичьими именами. Сердце в груди гулко колотится. Ещё один год. Ещё одна Жатва. Ещё одна бумажка, на которой написано не её имя. Эффи медленно разворачивает листик, всматривается в написанные на нём буквы, и моё сердце на миг останавливается, когда, прокашлявшись, она произносит: - Примроуз Эвердин. Перед глазами темнеет. Хуже этого сложно что-то вообразить. Видя, как худенькая девочка медленно ступает между неподвижных рядов, я уже знаю, что произойдёт дальше. Иначе просто быть не может. И в ту же секунду ряды за моей спиной шевелятся, и раздаётся громкий крик: - Я доброволец! У вас есть доброволец! Над толпой взмывает гул голосов. Лицо Эффи Бряк вытягивается: такая неожиданность – доброволец в Двенадцатом. Наверное, её хватит удар, когда появится второй. Китнисс неверным шагом двигается по направлению к сцене в окружении миротворцев, на мгновение прижимает сестру к груди и передаёт её в руки высокого смуглого парня. Гейл. Я знаю, его зовут Гейл. Охотник. Лучший друг Китнисс. Его имя тоже где-то там, в другом шаре, вместе с моим. Если вытянут его имя… Он спасёт её, я знаю это. Отдаст жизнь за неё, как отдал бы я. - О, отлично, просто здорово, - капитолийка едва не разражается аплодисментами. – Детка, назови своё имя. Над площадью разносится дрожащий голос, многократно усиленный микрофоном: - Китнисс Эвердин. - О, Китнисс, это твоя сестра, верно? Она лишь кивает головой. Капитолийка оставляет её в покое и семенит к «мальчишечьему» шару. Длинные тонкие пальчики несколько бесконечно долгих секунд шарят среди бумажек, и мне кажется, что я слышу шорох каждой из них. Наконец, Эффи останавливает свой выбор на одной-единственной, а я набираю воздуха в грудь, чтобы произнести слово, что навсегда изменит мою жизнь. - Пит Мелларк. Выдыхаю. Не верю своим ушам. Я приготовился вызваться добровольцем, но моё имя, произнесённое устами женщины, выбивает почву у меня из-под ног. Не верю своим ушам. Не верю в свою удачу. Медленно прохожу между рядами облегчённо выдохнувших людей. Не смотрю по сторонам, не вижу свою семью, друзей. Вижу только Китнисс на сцене, её серые глаза, почему-то внимательно следящие за каждым моим шагом. Поднимаюсь по лестнице, едва не оступаюсь на ступеньке, но, стоит мне ступить на сцену, как цепкие пальцы Эффи тянут меня за рубашку ближе к микрофону. Ближе к Китнисс. - Пожмите друг другу руки, - настаивает она, подталкивая нас друг к другу. Китнисс неуверенно протягивает руку, и я беру её ладонь в свою. Её ладошка влажная и горячая, на пальцах мозоли от тетивы. Я сжимаю её руку, пытаясь без слов сказать: ты выживешь, Китнисс. Ты вернёшься к сестре, к своему смуглому охотнику. Я всё сделаю для этого. Не пожалею ничего. Даже себя.

Два

Мир перед глазами плывёт. Рана горит огнём – лечение Китнисс не принесло никаких результатов. Прохлада пещеры не приносит облегчения. Решимость отражается на лице Китнисс, едва голос Клавдия Темплсмита затихает. Раньше, чем она успевает что-то сказать, я разлепляю пересохшие губы и выдавливаю из себя: - Ты не пойдёшь. Она хмурится, собирается спорить. Не хочу спорить – это отнимает слишком много сил, а их у меня и так уже немного осталось. - Ты не должна умирать за меня. - Если я не пойду, ты умрёшь, - её прохладная ладонь ложится на мою щёку, и я выдавливаю из себя улыбку. О заражении крови я наслышан, но жизнь Китнисс для меня дороже собственной. Я не могу отпустить её навстречу Катону и Мирте и умирать в неведении, думая, что она, быть может, уже мертва. Я хочу, чтобы последним, что я увижу, было её лицо. - Не умру. Я ведь ещё не окупил себя, верно? Коза, и та себя окупила. А я нет. Так что я просто не имею права умереть. Пытаюсь шутить, но лихорадка, сотрясающая моё тело, делает сознание мутным. Но даже сквозь замутнённое сознание я вижу вмиг изменившееся выражение её лица. - Ладно, я не пойду. Ты прав, не хватало мне ещё связываться с Катоном, - кажется, она немного расслабляется. Я чувствую её живое тепло рядом с собой, и, кажется, мне становится лучше. Но это лишь иллюзия: боль не отступает ни на миг, есть по-прежнему не хочется. Я засыпаю, кажется, лишь на долю секунды, но кто-то трясёт меня за плечо, я открываю глаза и вижу перед собой обеспокоенный взгляд Китнисс. Она что-то суёт мне в руки, что-то металлическое и горячее. Суп. Я обещал ей съесть суп, но не могу заставить себя сделать и глотка. Тогда Китнисс забирает у меня банку и ложку, зачёрпывает суп и подносит её к моему рту. Отворачиваюсь. - Ты обещал… - Знаю. Прости. Мне совсем не хочется… - Тогда я иду на Пир, - со звоном она отставляет банку, поднимается и берёт лук. - Ладно, я поем. Она откладывает лук, кажется, с некоторой неохотой, и возвращается ко мне. Несколько минут слышится только скрежет ложки по дну банки. Я послушно глотаю суп. Уверен, что он вкусный, но сейчас я не чувствую вкуса. Китнисс неотрывно смотрит на меня, в её глазах я вижу беспокойство, которое заставляет моё сердце подпрыгнуть в груди. Стоило заработать смертельную рану, чтобы увидеть этот её взгляд. Открываю рот, чтобы сказать ей это, но тут же закрываю: за подобные слова Китнисс меня не похвалит, лишь больше разозлится. - Я не умру, если ты обещаешь не ходить, - шепчу я ей. Она вздыхает. Я раскрываю объятия: - Иди сюда. Помедлив несколько секунд, Китнисс укладывается рядом со мной. Её рука ложится на мою грудь, я обвиваю её талию рукой и чувствую удивительное спокойствие. Возможно, я умру уже к утру, но она будет жить. И это главное.

Три

-…Детальное изучение регламента показало, что победитель может быть только один. Игры продолжаются! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! Разочарование вытесняет даже боль. Все мои надежды рассыпаются в прах. На что я надеялся? В нашем мире мечты никогда не сбываются. Несколько дней, проведённых с Китнисс, только отсрочили осознание горькой правды. Но от этого сейчас становится лишь больнее. - Если подумать, этого стоило ожидать, Китнисс. Боль жалит меня при каждом движении, но я всё-таки поднимаюсь. Спешу избавиться от единственного оружия, которое у меня есть – я не дам им картинки, которую они хотят. Не дам Капитолию поживиться за счёт нас. Правила остаются прежними: выживет только один. И это буду не я. Но я позабочусь о том, чтобы несчастные влюблённые не превратились в обезумевших соперников. Луч солнца отражается от стального наконечника стрелы, заставляя меня поморщиться. Так даже лучше: Китнисс настроена решительно. Мне не придётся долго мучиться. Она победит. Вернётся домой, принесёт славу нашему дистрикту, избавит несколько сотен человек от голода. Всё так, как и должно было быть. Меня в этих планах судьбы не было. Одним движением я выбрасываю нож в воду: Китнисс не должна сомневаться. Но, почему-то она краснеет и отступает на шаг, почти с отвращением отбрасывая от себя лук. Не без труда нагибаюсь, поднимаю её оружие, протягиваю ей. - Сделай это, пожалуйста. Ради меня. - Пит! – её голос пронизан обидой и болью. – Ты знаешь, что я не могу! - Они не станут ждать долго, - подхожу ближе. Позади Китнисс озеро, ей почти некуда отступать, но лук из моих рук она по-прежнему не принимает. – Снова выпустят переродков или придумают что-нибудь похуже. Не дай мне умереть, как Катон! Она вздрагивает и отводит взгляд – ужасные воспоминания о минувшей ночи ещё слишком свежи. Это мне на руку, возможно, так она быстрее согласится. Но, когда она вновь поднимает на меня глаза, я понимаю, как ошибался: в серых глазах застыла непреклонная решимость. - Всё равно я умру раньше тебя, - пальцы не слушаются, но мне удаётся распутать жгут. Кровь вырывается из раны с новой силой, обагряя мои штаны, траву под ногами, носки ботинок Китнисс. Китнисс вздрагивает, отшатывается, но через миг бросается вперёд и, упав на колени у моих ног, дрожащими пальцами пытается вновь затянуть жгут. Присаживаюсь рядом с ней, перехватываю её мечущиеся руки, заключаю её лицо в свои ладони – мои пальцы оставляют кровавые следы на щеках Китнисс. Осторожно прикасаюсь поцелуем к её губам, надеясь изгнать ужас из её взгляда. - Я люблю тебя,- тихо говорю я. Это не для камер, а для нас. Капитолий никогда не получит этих последних моих слов. – Я не представляю своей жизни без тебя. Стань победителем. Ты заслужила это. Вернись домой. Живи. Ради меня. Я буду жить в твоей памяти – мне достаточно и этого. Пожалуйста… Она отшатывается от меня, её лицо искажается гримасой злости и горя. В глазах – всё та же решимость, и с каждой секундой она всё больше пугает меня. Я чувствую слабость, перед глазами мелькают чёрные точки, но Китнисс поднимается на ноги, и я поднимаюсь вслед за ней, хоть и не без труда. Наши взгляды скрещиваются, как клинки дуэлянтов. Китнисс не собирается менять своего решения – она не хочет отпускать меня. Но ведь и я не отступлюсь.

Четыре

До Жатвы остаются считанные минуты. В этом году интриги никакой нет: Китнисс – единственная девушка-Победитель. Кто-то из нас с Хеймитчем ментор, а кто-то – трибут. Всё просто, как дважды два. Во всяком случае, для меня. Хеймитч тянет меня за рукав, отводя в сторону. - Подумай, парень! Ты можешь быть ментором и попробовать вытащить её… - от него привычно пахнет алкоголем. Я точно знаю, что не хочу, чтобы он умирал. – Нас… - Нет, я уже всё решил. Ты был ментором много лет, ты сумел вытащить нас с Арены. Я же не знаю, что это – быть ментором. И сейчас не лучшее время экспериментировать. Мужчина тяжело вздыхает и ослабляет хватку, и я пользуюсь этим, чтобы вывернуться из его пальцев. Выхожу на освещённую солнцем сцену. Не смотрю на опустившую голову Китнисс, а она не смотрит на меня. Может, она обижена на меня, может, не хочет больше знать – я был слишком груб и требователен все последние недели. Впереди нас ждёт пара недель игры в нежно влюблённых, а затем всё будет кончено. Я освобожу её от себя. Эффи дрожит от кончиков расшитых туфелек до последней волосинки отливающего золотом парика и не отпускает привычных жеманных шуточек. На негнущихся ногах она подходит к колбе с одной-единственной бумажечкой. На мгновение в моё сердце закрадывается робкая надежда на счастливую случайность, но тут же разбивается о дрожащий голос Бряк: - Китнисс Эвердин. Миссис Эвердин, Прим и Гейл синхронно вздрагивают в первом ряду. По щеке Китнисс катится одинокая слеза. Эффи тяжело вздыхает и, бросив на нас виноватый взгляд, движется ко второму шару. Слишком долго водит рукой над двумя клочками бумаги. Раздражающе долго. Жаль, нужно дождаться фамилии прежде, чем вызваться добровольцем. Она медленно возвращается к микрофону, медленно разворачивает листок – словно так может отсрочить время нашей гибели – и выдыхает в микрофон, зажмурившись: - Хеймитч Эбернети. - Я вызываюсь добровольцем, - слова срываются с губ раньше, чем замирает над площадью эхо голоса Эффи. Ускользая от пальцев ментора, я выхожу вперёд. Эффи опускает взгляд, скрывая слёзы. По щеке Китнисс катится ещё одна слеза. Не хочу, чтобы она плакала из-за меня. Мне хочется взять её за руку, сказать, что ничто не в силах изменить моего решения, но я остаюсь на месте. Я не знаю, хочет ли она говорить со мной или хотела бы никогда не видеть меня, я вообще ничего не знаю, кроме того, что без раздумий отдам за неё свою жизнь.

Пять

Золото переливается в закатных лучах, отбрасывая причудливые блики на фотографии. Китнисс нерешительно вертит медальон между пальцев, переводя взгляд с него на меня и обратно. Несколько раз порывается что-то сказать, но всё равно молчит. Я знаю, что она упрямая и будет спорить, но я готов спорить с ней сколько угодно, лишь бы убедить её. И даже если мне не удастся её убедить, я всё равно сделаю по-своему. - А что будет с тобой? – наконец, спрашивает она. Наверное, этот вопрос задан больше из вежливости. Китнисс не из тех людей, кто добровольно примет чужую жертву. Но ей придётся принять её, хочется ей того или нет. Мы не сможем выжить оба. - Я никому не нужен, - спокойно говорю я. Моя семья попрощалась со мной ещё перед первыми Играми, мои друзья отдалились от меня. Хеймитчу не привыкать терять трибутов. Эффи наша слезливая история вознесёт на вершины карьеры и зрительской любви. Китнисс…возможно, ей будет тяжело, наверняка будет, но Прим и Гейл смогут её утешить. Ревность шевелится во мне при мысли о «кузене» Китнисс , но я одёргиваю себя. У меня было несколько месяцев, чтобы всё обдумать, и я не стану рушить все свои планы из-за чувства, на которое просто не имею права. - Нет, Пит, - её голос заставляет меня вновь сконцентрироваться на реальности. – Ты нужен мне. Эти слова слаще любой награды, но я знаю, что она говорит их лишь для того, чтобы остановить меня. Это последний козырь Китнисс, но он пропал впустую: я не стану обманываться. Не знаю, что Китнисс видит в моих глазах и усмешке, но она внезапно подаётся вперёд, касаясь моих губ. Этот поцелуй не такой, как сотни предыдущих – он настоящий. Сладкий, с привкусом отчаяния и мольбы, но, в то же время, уверенный. Заключаю её лицо в свои ладони, прихватываю нижнюю губу, провожу языком по верхней губе, по зубам. Китнисс повторяет мои движения, отвечает мне, её пальцы зарываются в мои волосы, скользят по шее, даря неизвестные прежде ощущения. С трудом я заставляю себя отстраниться, прижимаюсь лбом к её лбу, но держу дистанцию, когда она снова хочет приблизиться. Её взгляд говорит куда больше, чем поцелуй, но я заставляю себя не понимать. Я мечтал об этом с пяти лет. Я причинял себе боль, обманываясь снова и снова. И теперь, когда, кажется, я могу поверить, хочу поверить… Я не должен этого делать. Иначе я не смогу уйти в сторону. Иначе я не смогу умереть.

Шесть

Крик Джоанны разбивается о низкие своды нашей темницы. У меня нет сил даже зажать уши ладонями, да и стоит ли? Её крики навсегда впечатались в мою память, так же как и плач Энни, так же как и скрип засова на моей клетке. Гулкие шаги приближаются, извещая меня о скорых мучениях. Стараюсь собрать остатки мужества, чтобы с достоинством выдержать новые пытки. Засов скрипит, выходя из пазов, и передо мной появляется президент Сноу. Он одет с иголочки, каждая складочка на его костюме идеально проглажена, а в петлице – белоснежная роза, источающая неуместный в этом жутком месте аромат. - Мистер Мелларк, - Сноу приветливо улыбается мне, но я понимаю, что пыток мне всё равно не избежать, – Как вы себя чувствуете? - Более-менее, - через силу хриплю я. - Скучаете по невесте? Где-то в этом вопросе скрыт подвох, но я слишком слаб, а мой мозг слишком устал, чтобы понять, где именно. Поэтому я просто киваю. Улыбка президента становится шире. - Отлично. У нас есть для вас отличное средство. Оно…бодрит, мистер Мелларк. Склонив голову на прощание, он покидает мою камеру, уступая место одному из охранников и новому гостю моей камеры – человеку в белом халате и с аккуратным чемоданчиком. - Приступим, - врач кивает солдату. Схватив меня, как мешок с трухой, миротворец, не церемонясь, бросает меня на стул и сковывает мои руки наручниками. Холодный металл врезается в незажившие раны на запястьях, причиняя адскую боль. Но это только начало. Прежде, чем меня выгибает дугой, я слышу негромкое жужжание и звон металлических проводов. Ток проходит сквозь моё тело снова и снова, и я, кажется, уже почти мёртв, когда поток холодной воды заставляет меня раскрыть глаза и глубоко вдохнуть. Передо мной зажигается небольшой экран, и на нём я вижу Китнисс. Не могу сдержать улыбку, снова видя родное лицо. Уверен, она в безопасном месте, далеко от Сноу, иначе бы я уже увидел её. Сильный удар по лицу кровью стирает улыбку с моих губ. Всё новые и новые удары сыпятся на меня, разрывая внутренние органы. Один глаз заплыл, но вторым я вижу, что с Китнисс на экране что-то не так: знакомые кадры с Игр складываются в невиданные прежде картинки, которые мне совсем не нравятся. Это не та Китнисс, которую я знаю. Китнисс на экране расчётливая, лживая, она использует меня, не испытывая ко мне ни капли тёплых чувств. - Не верю, - едва слышно выдыхаю я, тут же получая сильный удар тяжёлым ботинком миротворца. Картинки сменяются ударами, складываясь в замкнутый круг, а затем к ним прибавляются уколы и жгучее тепло, разливающееся по венам. Я уже не понимаю, сколько времени прошло, где я, кто я. Я знаю лишь то, что совсем не знал Китнисс, что был непроходимым глупцом, надеясь, что небезразличен ей. Я знаю, что хотел умереть за неё – да и сейчас умер бы, и, похоже, действительно умираю. И даже теперь я всё равно готов стерпеть все муки, лишь бы они не тронули её, готов сказать и сделать всё, что угодно, лишь бы обезопасить её, пусть и не уверен, что она того стоит.

Семь

Разжимаю объятия – птице нужна свобода. Откидываюсь на подушки, ртом ловлю горячий летний воздух, проникающий в распахнутое окно. Китнисс поднимается выше, прижимает одеяло к груди, тяжело дышит. Мы не прикасаемся друг к другу, несколько сантиметров между нами кажутся мне преступно лишними, но я не спешу избавиться от них. Не уверен, что она этого хочет. Теперь я уже ни в чём не уверен. Не уверен в том, что Китнисс снова не замкнётся в себе. Не уверен, что то, что произошло между нами, значит для неё так же много, как и для меня. Не уверен, что смогу снова легко, как прежде, пережить очередное разочарование. Китнисс рассматривает свои руки, сложенные поверх одеяла. Её лицо не выражает ничего, кажется, она сейчас находится где-то очень далеко от меня. Мне хочется встряхнуть её, прижать к груди, поцелуями стереть эту отрешённость с её лица, но я не двигаюсь. Не решаюсь. После всего, что мы пережили, я по-прежнему не уверен, что имею право хоть на что-нибудь, что связано с Китнисс, кроме как любить её издали. - Ты любишь меня, - медленно, осторожно произношу я. Китнисс вздрагивает, крепче сжимает пальцы. – Правда или ложь? Молчит. Секунды её молчания складываются для меня в минуты, разрушающие все мои надежды до основания. Только теперь я понимаю, что охмор был мне подарком, от которого я так неблагоразумно отказался. Теперь всё стало по-прежнему: Китнисс игнорирует меня, а я готов бросить свою жизнь к её ногам или исчезнуть по первому её знаку. Решение приходит неожиданно: я выбираюсь из-под одеяла, натягиваю штаны, поднимаюсь. Не могу находиться здесь больше ни минуты. Утром я дам ей её лук, пусть Китнисс лучше застрелит меня, чем вновь мучает своим безразличием. Но до тех пор я не могу быть рядом с ней. Чувствую на себе её взгляд, но не оборачиваюсь. Всё бессмысленно – она не любит. Любила ли? Моменты нашей жизни в Тринадцатом, изредка всплывающие в памяти, отчётливо говорят мне, что всё-таки нет. Но, когда я делаю первый шаг, чтобы уйти прочь, позади меня раздаётся едва слышный шёпот: - Правда. Сердце делает сальто в груди, нечеловеческая сила приковывает меня к месту. Я боюсь обернуться и увидеть её, но всё равно точно знаю – чувствую – что она говорит правду. Теперь я не смог бы уйти, даже если бы очень захотел. Впрочем, я и не хочу.