Часть 1
16 января 2015 г., 22:50
LIPHLICH - 浮世のはぐれ蝶
- А хочешь… - Ватару подсел так близко к своему вокалисту, что тот и аромат его парфюма почувствовал, и сладковатый запах пота – это был жаркий лайв, и он определённо удался. Поднятое после всех проигранных песен настроение и теперь оставалось отличным. Куга чуть подался вперёд, но в гремящей музыке помещения было сложно разобрать что-либо толком. Ближе. Ещё… Когда губы басиста нарочито коснулись чувствительной мочки, Шинго не смог услышать ничего. Даже если бы действительно захотел - не услышал. - Хочу, - кивнул Куга не отрывая взгляда от музыканта, он так и не понял, что именно ему предлагали сделать сейчас, но в глазах уже предательским огоньком разгоралась страсть. Что бы ни предложил Ватару, к этому слову всегда было применимо одно определение – жарко. Руководствуясь именно такими мыслями, вокалист покорно поднялся с насиженного креслица в уголке зала и ничуть не противился тому, как басист, с долей нетерпения, тащил его вперёд, через людное помещение бара, расположившегося прямо в помещении, отведённом для выступлений. Но, к его удивлению, сейчас, этому шествию не суждено было закончиться в ближайшей пустующей комнатке или же, на крайний случай, в полутёмном коридоре запасного выхода. Ватару остановился в самом центре свободного от столиков зала и резко развернулся к мужчине. Пышные складки платья возмущённо всколыхнулись, обнажая затянутые в сетчатые чулки ноги чуть больше обычного, это зрелище не осталось не замечено другими немногочисленными посетителями бара. Но вокалисту было плевать. Он смотрел лишь в глаза напротив. Лукавые, подведенные чёрным карандашом, они таили в себе куда больше, чем могла показать кричащая пошлость наряда, в котором сам Ватару чувствовал себя по меньшей мере уютно, а по большей… По большей он знал, до какой степени обожествлён в глазах вокалиста, и сейчас, и на выступлении, и после, когда не будет надобности скучать в полумраке чужого веселья. Когда можно будет сбежать, скрыться в одном из одинаковых такси и уже там, под звуки доносящейся из радио знакомой мелодии… Заиграла музыка. Куга вздрогнул и взгляд его, вырываясь из поспешных мыслей вновь стал осмысленным. Ватару смотрел на него всё также лукаво, позволяя притворно-мягкой улыбке коснуться губ. Притворство и мягкость – в этом было слишком много Шиндо, он играл так, что сложно было отличить, где правда, а где умысел. Он играл так, что у Шинго подкашивались коленки, когда, в первом невинном порыве близости, басист оказывался на расстоянии поцелуя, позволяя чувствовать его возбуждение так четко. Мелкая дрожь била тело, но он, превозмогая, продолжал играть, неспешно опуская левую руку на плечо и скользя ей по спине вокалиста. Он будто бы передавал часть своего возбуждения ему, но в тоже время не спешил давать большего. Это игра, в которой Куга вынужден был подчиняться, перехватывая правую руку партнёра, переплетая пальцы со своей и вести, несомненно угадывая в начавшейся песни свою собственную. Для собравшихся людей, просвещенных и с музыкой несомненно связанных, происходящее было подобно небольшому показательному выступлению, которое для того же Шинго оставалось лишь мучительной пыткой – чувствовать под тонкой тканью манящие изгибы худощавого тела и продолжать вести этот танец. Ватару оставался доволен этой выдержкой, но молчал, в благодарность, позволяя себе лишь на один миг оказаться к вокалисту чуть ближе и мазнуть губами по шее. Слишком мало для награды стоящей, но достаточно, чтобы сорвать с искусанных в нетерпеливой истоме губ резкий выдох. Ватару не слышал его – вся интимность звуков тонула в песне, но он чувствовал, как бешеным ритмом сердце Куги вторит его же голосу, звучащему из колонок близ них. Слишком мало. Шинго хотелось, нестерпимо хотелось впиться поцелуем в расплывшиеся в улыбке губы победителя. Хотелось чувствовать их до самого конца, пропитываться их вкусом и сходить с ума от покорности, которую Ватару просто не мог не подарить своему вокалисту. Он бы мог… прямо сейчас, но эти люди вокруг… хотелось чтобы их не было. Знакомые лица смешивались в одно цветное пятно пьяноватого любопытства, но даже этого оказывалось слишком много, чтобы делить с кем-то таинство откровенной близости. Только танец, только надрывные нотки голоса и музыка, сводящая с ума не меньше разгорячённого тела в крепких объятиях. Куга сокрушался присутствию этих людей. Их было раздражающе много, чтобы отдаться чарам музыканта всецело. Даже лишний раз касаясь открытой шеи или плеча, он жадно, но слепо бросал взоры в темноту, будто бы доказывая, что он не намерен делиться этим богатством с кем-либо. Будь они дома, в привычной компании согруппников, всё было бы гораздо проще. Те удалились бы, без лишних слов всё понимая. Но эти голодные до зрелищ лица оказывались слишком пьяны, чтобы отдать во власть пары целый зал и уйти, лишив себя этого представления. И Шинго с радостью бы послал всех и вся, покидая бар, но… это же Ватару. В его власти всегда было так захватывающе много, что даже когда желание становилось нестерпимо сильно, и каждый шаг причинял ряд неудобств, он продолжал вести, ожидая, когда брюнет насытится происходящим. Он отдавался танцу, как телом, так и душой, и об этом говорил каждый его взгляд преисполненный страстью, каждый выдох, в котором вместо тысячи лишних слов звучало одно лишь признание. Шаг. Он грациозно скользнул вниз, сполз так, что голова его оказалась на уровне паха, и касание можно было расценить за случайность, а можно было и сойти с ума от наглости провокации. Он поднимался слишком быстро, не позволяя Шинго насладиться интимностью момента. Подавал руку вновь, готовый быть ведомым, и расценивать бы это за издевательство, да только во взгляде его нет ни единой доли насмешки. Он заставлял вокалиста вспоминать все те выученные ещё в подростковом возрасте уроки бальных танцев. И его настрой заражал безумно. Наверное, сквозь легкие царапинки, наносимые его коготками, в кровь попадал его яд. Особенный, не убивающий, но заставляющий пьянеть от этой изысканной, почти приличной близости. Да и что могло быть пошлого в танце? Чувственность, страсть к звучащей музыке и к партнёру, но никак не пошлость. Ватару раздевал его глазами, Куга уже третий раз мысленно менял позу, вдалбливая эту дрянь в пол, а тот лишь немо приоткрывал рот, будто бы желая стонами подыграть фантазии вокалиста. Восхищение граничило с обожанием, а то, в свою очередь, готово было вот-вот перетечь в ненависть, закипая вместе с кровью, превращаясь в пламя, которым и дышать-то невозможно было, разве что через поцелуй, но Ватару был слишком увлечён таинством танца. Он оказывался заворожен этой пульсацией тел и завораживал сам, заставляя вокалиста усомниться, а не ошибся ли Шиндо, выбирая специальность, может ему стоило быть… но нет. Шинго прервал разыгравшуюся фантазию, решая, что его басист, его Ватару, должен танцевать только для него. Вся эта плавность движений, грация и влекущая сила обаяния музыканта... Они продолжали делать шаги вперёд по залу, но казалось, что каждое мгновение чуть приближало к бездне. С каждым следующим шагом прижимаясь ближе, Куга чуть отчётливее давал почувствовать, как хочет его – единственно важного и существующего в этом мире человека. Именно сейчас, именно таким, преисполненным музыкой, как высшим наркотиком. Невыносимо. Куга стонал обречённо, когда свободно лежащая на спине рука басиста чуть скользила вниз по позвонкам, обводя их осторожно. Как они выглядели со стороны? В этом танце, в плотном прикосновении и сплетении дыханий, Куга старался думать о чём-то отстранённом, но дальше этого зала всё равно уйти не удавалось, даже в мыслях. Танец затягивался, и даже любопытных зрителей, насытившихся картинкой чужой страсти, уже сложно было удивить чем-либо. Это был знак. Куга знал, что Ватару слишком самовлюблён, чтобы довольствоваться лишь частью чужого внимания. Ему нужно было всё и сразу, а потому он даже для виду не оказал сопротивления, когда Куга потащил его вслед за собой, к первой же попавшейся на глаза двери. Коридор, отголоски последних аккордов долетают приглушённо, будто бы их не стена разделяет вовсе, а толща воды. Пусто, темно и холодно, после всего жара страстного движения. Сердце ещё стучит в такт утихшей музыке, рвётся наружу преисполненное ярких эмоций. Ватару измученно стонет, когда очередным нетерпеливым рывком Куга заталкивает его в одну из комнатушек, встретившихся им на пути. Вновь жарко. Места хватает ровно настолько, чтобы прижаться друг к другу ещё сильнее и, наконец-то, впиться в губы самым пошлым из поцелуев, подчиняя, забирая вместе с ним и душу, и тело. Под обиженный скрип захлопывающейся двери паре удаётся оторваться друг от друга на мгновения, чтобы убедиться в отсутствии зрителей для которых продолжение игры окажется непозволительной роскошью. Пусто. Лишь только они вдвоём и… - Хочу видеть тебя, - шепот Ватару мягко коснулся ложной тишины, прозвучал как оправдание. Последовал звук от включателя на стене, лишая обоих музыкантов, на время, возможности нормально видеть. Слепящая яркость открывала им небольшое непримечательное помещение, в котором из горизонтальных поверхностей оказались лишь пол и гладь невысокого стола. Последнее казалось более пригодным и Ватару, следуя вперёд без раздумий, опираясь на прохладную столешницу руками, вновь развернулся к Шинго. - Всё спланировал заранее, - не вопрос – утверждение. И прежде чем басист успел что-то возразить его заставили замолчать требовательным поцелуем, на который просто невозможно было не ответить, углубляя, делая его чуть слаще, разбавляя плавностью откровенных действий. На мгновение вокалист подумал, что это очередная насмешка и Ватару собирается продолжить танец. Он тёрся ногами о пах мужчины так вызывающе, что у того темнело в глазах, дыхание перехватывало и сбивалось в очередном поцелуе, заставляя ощущать себя тонущим беспомощным мальчишкой. Только в этот раз не вода - море желания и страсти захлёстывали, норовя сбить с ног, и только крепкие руки басиста помогали не уйти на дно. Он спаситель. И плевать, что он же первопричина этого сильного чувства. Он усаживал Ватару на стол. Шатко, неудобно, но с каждой потерянной секундой становилось совершенно плевать на это, как и на банальные рассуждения о том, почему в этой комнате нет ни одного ложа, но зато есть поверхность, которой давно бы пора отправиться на свалку. Про себя Куга усмехнулся лишь единожды, думая, что этой антикварной мебели впору будет дать медаль, если она не развалиться прямо сейчас, под напором того же басиста, заскучавшего, требующего полного принадлежания себе и телом, и мыслями. Он развёл стройные ноги в стороны и принял вокалиста в плен крепкой хватки, в которой можно было тереться о жесткую ткань брюк, давая понять единственное и без того ясное желание. Жалобный скрип и опасное покачивание, Ватару прижался чуть ближе, ведомый ещё и инстинктами самосохранения. А руки Шинго, поддерживая, легли на бёдра, попутно задирая надоедливый подол шуршащей юбки. И разум отказывался работать от одной только мысли, от представления, что если не концерт, то всё время заключительного танго, Ватару находился без нижнего белья. Это заводило до предела, сводило с ума и заставляло спешно раздеваться вслед за ним, расстегивая ширинку и, нащупывая в кармане пиджака пару презервативов. Выбирая один наугад, Куге хотелось проклинать Ватару за его любопытствующий взгляд, сбивающий с толку ещё похлеще губ, манящих, облизываемых им без остановки. Он замер лишь на мгновение, прикрывая глаза, когда жар чужого желания пронзал его осторожно и вместе с тем слишком ярко, чтобы не зашипеть от привычной, но быстро гаснущей боли. - Ты слишком… Ох, чёрт… - он недоговорил, возобновившееся движение заставило его задохнуться собственными мыслями сбившимися в одно неважное скопление не произнесённых фраз. Он лишь крепче обвил ногами обнаженную талию партнёра и впился ногтями в столешницу. Откинутая вверх голова открыла доступ к шее, чем Куга поспешил воспользоваться, оставляя влажное клеймо поцелуя на сладко бьющейся жилке. И только после он перехватил восторженный взгляд мужчины, устремлённый… не на него, а куда-то к потолку. Доля потерянного было коварства, вновь наполнила опошлённую улыбку брюнета, и Куга проследил за его взглядом, обнаруживая себя же в отражении зеркального потолка. Картинка захватывала с головой. Сплетение тел в сумме с ощущениями даримыми нарочито сжатыми мышцами сводило с ума, уже через пару мгновений, возвращая всё своё внимание изгибающемуся перед ним согруппнику Куга не знал, уже не знал, остаются они реальными людьми или всего лишь яркими отражениями происходящего внизу… Вверху? Понятия размывались одним единственным осознанием – эта близость подобна наркотику. Эта связь похожа на музыку, где за кричащей формой преподнесения кроется куда большее тайн, чем на первый взгляд. Ватару напомнил о себе несдержанным кратким стоном, всё так же, привычно мягким, но в тоже время таящим за собой куда больше демонов, чем могла скрывать любая из женщин. Но Ватару и нельзя было отнести к слабому полу ничем, кроме, разве что, любви к женской одежде, но эта мелочь таяла на фоне его иных, несомненно сильных сторон человека… страстного любовника готового отдаваться своему мужчине даже в ситуации, когда до раскрытия их кем-либо оставалось предательски мало. И даже в осознании всей щекотливости ситуации было невозможно сдержать хриплые стоны, рвущиеся из горла и, кажется, разбивающиеся об отражения в глади потолка. Казалось, на пике преисполненной жаром атмосферы, лёд зеркал не выдержит и осыплется вниз, опасными осколками, но нет… на последнем жалобном, совместном стоне-издыхании картинка реальности лишь опасливо покачнулась, но осталась цела. Этот мир вновь наполнялся привычным ходом мыслей и дел. Мир побеждал горячий порыв и безумную тягу близости, выравнивая, приводя всё в порядок и немо напоминая, что пора бы уже наконец сбежать из этого клуба, теряясь в потоке одинаковых такси, и спешить туда, где уже никому не будет под силу нарушить вечное танго – переплетение горячих тел и жарких душ, не требующих друг от друга ничего, кроме полного принадлежания.
