Дом

      Сильный поток воздуха, что так яростно заставлял поддаваться собственным действиям, заглушал любые понятия о жизни, словно убеждая, что стоит оставить прочие мысли. Обычно, ветер означает приход свободы в твою жизнь, давая волю действиям, внушая доверие и желая, чтобы каждое твое движение стало непринужденным, подвластным лишь судьбе. Но для меня все было не так, только не сейчас. Эти волны несли вести о вечном пленении в крепких, нерушимых стенах, что зовутся жизнью. То, за что я боролся, пытался зацепиться, периодически выключая внутри себя понятия о морали, казалось теперь ловушкой. Западней, из которой не выберусь при любом желании – не позволят.       Мощный летательный аппарат, что звался планолетом, спустил свою железную клешню к земле, желая забрать последнего выжившего человека в этом пустом поле. Меня. Победителя. Только вот я был готов поспорить на счет своего звания. И спорил бы до хрипоты в голосе, если бы были силы, если бы осталось хоть малейшее желание что-то доказать. Не осталось ничего. Пустота. Лишь она будет мне верной подругой на моем пути, который все равно приведет к конечной точке. Так почему не сейчас? Почему я должен все это пройти? Ответа нет, как и нет сил. Игра отняла все, отняла меня, оставив лишь внешнюю оболочку. Я должен поблагодарить их? Не думаю. Но я должен существовать... по их воле.

***

      Солнце не было редкостью в нашей стране, поэтому теплотой солнечных лучей обделен я не был. Правда, кого заботит солнце, когда ты живешь, фактически, на улице, промышляя мелким воровством и добывая себе пропитание, устраивая не всегда честные сделки? Но в этот день все дети словно вспомнили о существовании такого определения, как погода, обеспокоенно переговариваясь между собой о жаре и смраде, что вызывала духота. Казалось бы, меня должна привлекать такая фальшь, ведь большую часть жизни и существовал в ее окружении, но эта наигранность… Заткнулись бы они все, что ли. Кого беспокоит погода, когда тебя могут отправить на верную погибель? Так к чему эта открытая ложь, заигрывание с собственными ровесниками? Замолчите, просто замолчите, я устал слушать это нытье, чувствовать это желание отвлечься. Не поможет, не старайтесь – не вы, так другие умрут.       На площади собралось слишком много народу. А я всегда опаздывал, не считая нужным прибыть вовремя. Вдалеке виднелось оцепление из миротворцев, верно сжимающих свои ружья, наверняка, смотрящих на человека, что неловко пытался побежать, чтобы не попасть в список не уважающих Капитолий личностей, который скорее всего бы превратился в список первых, кто в следующем году отправится защищать честь дистрикта. Неосторожный шаг – боль вернулась, заставляя сбавить ритм движения, лишь наигранно скалясь, пристально смотря на доблестную охрану порядка. Но даже игра не скроет внешнего проявления моей слабости. Ох, парень, одна ошибка стоила тебе вечного спокойствия. Теперь каждый считал своим долгом каким-то образом показать участие в моей жизни, чаще насмехаясь, чем жалея. Но все не так важно, когда находишься в полной уверенности, что тебе наплевать. Самовнушение – отличная штука. Правда вот сейчас она не помогла...       Проскользнув между миротворцами, я попытался найти колонну своих одногодок, осторожно вышагивая по площади, надеясь, что не привлекал излишнего внимания. Как бы ни так! Собственно, свое имя я услышал со сцены, тут же обернувшись и пытаясь понять, в чем дело. Это шутка? Нет, парень, это начало конца.

***

      Неважно, что я забыл, как ощущать собственное тело. И совсем неважно, что со мной собирались сделать. Им нужна кукла, способная возвеличить столицу, правительство и Игры. Не совсем уверен, что готов на такую роль, что готов подчиняться, но сейчас оставалось лишь действовать по велению чужих рук, рассматривая через мутную пелену собственное окружение, желая отключиться, потеряться в пространстве. Желательно, навсегда. Но, видимо, моей болью наслаждаются, не разрешая даже на время покинуть этот мир, оставив им свое тело, позволив отдохнуть остаткам внутренней уверенности... Да какая уверенность, когда на твоих руках запеклась чужая кровь? Когда твоя жизнь, весь ее смысл, разрушились буквально за минуты, стоило лишь кому-то свыше захотеть повеселиться, наблюдая за обреченными на страдания подростками. Я ничего не хотел, податливо приподнимаясь, разрешая осматривать свои конечности, голову, тело, тяжело дыша и прикрывая глаза. Физическая боль абсолютно не страшна. Капитолий быстро научил смиряться. Он быстро научил не чувствовать ничего. Все спланировано и предрешено, а мне лишь остается дожидаться своей порции морфия, чтобы заснуть. Не навсегда, а лишь на столько, на сколько мне позволят.

***

      Видимо, пока я пробирался меж охраны да искал своих одногодок, одну жертву успели выбрать. Девчонка? Ах, ну да, разнополые жертвы из каждого дистрикта. Однако, совсем неплохо, что выбрали сразу двух блондинов. Станем командой белых, придумаем девиз и, вперед, на мины! Но, судя по выражению лица моей, как теперь оказалось, сотрибутки, думать о тактике и Играх она не собиралась. И эта нежится под лучами солнца! Начинало казаться, что один я не понимал какой-то великой значимости этой огромной звезды, которая, при своем желании, могла нас поджарить. Так что, в отличие от девушки, я, стоя на сцене, лишь морщился и жмурился от яркого света, желая поскорее закончить этот спектакль и уйти, убежать...       Да-да, конечно, мне разрешили убежать... прямиком в поезд, под сопровождением охраны, заталкивая в этот изысканный транспорт, на обустройство которого не поскупились. Только зачем все это? Для чего я должен был наедаться деликатесами и спать на шелковых простынях? Своеобразное извинение от Капитолия за мое несчастное, голодное прошлое? Ох, как жестоко, противно давать что-то, располагая к себе, готовясь нанести главный удар, который уничтожит все.       В компании одной из отродий нашей столицы не хотелось находиться, поэтому приходилось исследовать вагоны, ища что-то интересное, стараясь не разрушить все к чертям лишь от ненависти и вызванной тошноты богатыми убранствами. Но, хвала судьбе – она спасает поезд – направляя меня в комнату, где расположилась вторая жертва. Странная, белобрысая девочка с огромными голубыми глазами и слишком невинными взглядами на жизнь. Слишком, слишком чистая, чтобы поверить в реальность происходящего. Но ее рассказы о восприятии сложившейся ситуации, о вдохновении и новом приключении, ее радостные возгласы и детский смех при виде моря за окном, когда мы проезжали один из дистриктов, ее искренняя улыбка... Судьба, за что ты так со мной?! Я не хочу быть в рабстве собственных эмоций. И не позволю никому нарушить мой покой, ворвавшись, словно вихрь, ко мне в душу. Никто не смеет. И я не разрешу. Никогда.

***

      Как ни странно, но численность моих ранений нисколько не помешала кудесникам медицины привести меня в порядок в кратчайшие сроки уже через каких-то пару дней, разрешив представиться на всеобщее обозрение на главной сцене страны. Свет прожекторов пытался ослепить, заставить почувствовать жжение в глазах. Но все настолько искусственно, что я ничего не чувствую, не испытываю, словно труп. Возможно, Игры превратили меня в одного из тех милых зомби, что пытались свернуть мою тоненькую шею. Или же меня действительно лишили возможности что-то ощущать, отобрав чувствительные рецепторы. Так или иначе, но вопросы ведущего мало радуют. Они не заставят меня наигранно улыбаться, делясь впечатлениями от увеселительной прогулки, каковой зрители считали арену. Только усмешки, только колкие замечания в адрес ведущего да язвительные высказывания, относящиеся ко всему происходящему. Вы желаете услышать речь Победителя? Что же, я постараюсь сделать все, чтобы вы пожалели о выбранном вами пути. Беседа не будет веселой, обещаю. Это будет дуэль, где победу одержу я, ведь заткнуть меня нет возможности. Потому что нет против меня оружия. Потому что я один.

***

      В Башне находиться было еще противней – богатство, роскошь, излишнее буйство красок. И почему нельзя сделать что-то похожее на Родину трибутов? Для чего заставлять нас чувствовать еще более некомфортно, заставляя жить в хрустальном замке, пока время не приведет работу механизма в действие и не выпустит всех подростков на единое поле сражения? К тому же, рядом со мной крутилась капитолийка, которая, кажется, работала на аккумуляторах, беспрестанно восхваляя все, что сделал Капитолий, стараясь убедить и меня в собственном мнении. Попытки найти хоть что-то, что бы могло отвлечь от приторности здания, не увенчались успехом. Скорее, начинало казаться, что это я неправильно все воспринимаю, ведь и моя сотрибутка восторгалась видами нового жилья, что-то восторженно лепеча и задорно смеясь. Ненормальная? Скорее, еще слишком юная, чтобы понимать всю суть происходящего. И почему хотелось так много времени тратить на то, чтобы наблюдать за ней? Изучать натуральность ее поведения? Нет, в ее искренности не было сомнений. Просто это было... необычным? Чем-то новым? Естественно, ведь не встретишь в своей дворовой компании кого-то подобного. И не встретишь вообще.       Этаж оказался не лучше, так что пришлось заняться грубыми ответами в адрес приставучей сопроводительницы да изучать безмолвных слуг, стараясь забить голову ненужной ерундой. В таком состоянии привлечь меня было несложно, так что занятая блондинка, что сосредоточенно корпела над чем-то, склонившись над столом, заинтересовала, заставила поддаться гложущему любопытству. Рисунок, обычный рисунок, но только его от меня слишком быстро спрятали, путано пытаясь мне что-то объяснить, по-прежнему улыбаясь, убирая с лица светлые кудри. Эта девушка настолько живая, что иногда казалось, что я просто не поспею. Только благодаря ей мы оказались в Тренировочном центре, куда та потащила меня, желая поскорее познакомиться с чем-то новым, получить новые впечатления. Только там я смог окончательно понять, что призвали нас лишь веселить толпу, доказывая созданное мной впечатление наличием смотрящих богачей, мирно вкушающих пищу за накрытыми изысканными столами, наблюдая то за слезами моей сотрибутки, что испугалась их пристальных взглядов, то за перепалками меж других трибутов, куда умудрился влезть и я, то за неудачными тренировками, показывающими всю слабость некоторых участников предстоящей битвы. И почему бы не выбирать равноценных бойцов? Почему кто-то должен быть заведомо слабее? О, так интереснее? Ну, что же, пришлось участвовать в странном развлечении Капитолия, ведь так распорядилась судьба. Но почему всей бедственности своего положения не понимала она?

***

      Награда за убийства. Награда за то, что не подох в мучениях, задыхаясь от собственной крови в глотке. Награда, что должна меня порадовать. Могла бы, если бы был хоть малейший повод меня заставить возрадоваться оказанной чести. Корона, что наверняка неплохо смотрится в моих золотистых волосах, радостно переливаясь под лучами света. Господин президент желает представить меня народу, назвав очередным победителем. Очередным выжившим, чья жизнь испорчена до конца ее жалкого существования. Отдайте мне мой кинжал, я не побоюсь вонзить его в себя, готовый продлевать физическую боль, чтобы почувствовать, как бывает больно, как на самом деле должна ощущаться действительность. Чтобы напомнить себе тот последний миг, когда мне не приходилось искать способы упиваться этим страшным чувством, когда оно само ворвалось в распахнутое сердце, буквально сжигая все изнутри. Когда она была еще рядом.       Глава государства поднимает мою руку вверх, сообщая о стойкости и силе моего духа, не скупясь на слова, а, главное, не стесняясь откровенно замусоленного текста приветствия, вернувшегося с арены, иногда оборачиваясь ко мне, слишком холодно сверкая глазами. Вы разочарованы, господин президент? Уж простите, что вышел настолько неугодным победителем, которому и угрожать нечем. Убьете меня, если не подчинюсь? Только обрадуюсь. И Вы это знаете, о, Вы знаете, от того и злитесь. Но если Вас это утешит, то страдать на земле я буду не меньше, чем Вы. Далеко не меньше. Так что стоит отпустить мою руку, освободить меня от одурманивающего запаха роз и разрешить уйти. Уйти... в неизвестность? Нет, в пустоту.

***

      О, время перед смертью нам пытались разнообразить всеми возможными способами, показывая, словно зверюшек, местным жителям и заставляя кого-то что-то изображать перед телекамерами, в перерывах разрешая передвигаться по нашей золотой клетке, вдоволь забрасывая в желудок различные деликатесы. Не думаю, что стоит вспоминать знакомство с ментором, который считал своим долгом наставить нас, своих подопечных, на путь истинный, придумывая немыслимые образы, не считая важным учитывать мнение своих учеников. Но вот сотрибутка... ох, ее восторги от Капитолия не вызывали никакого раздражения, хотя мои мысли были далеки от радужных соображений девчонки. Некоторые разочарования, что-то вроде слишком яркого неба неестественного цвета, вызывали умиление, заставляя вновь и вновь неустанно наблюдать за ней. Я начинал забывать о собственном обете, разрешая ей приближаться слишком близко, не только в физическом плане, разумеется. Разговоры и дурачества с блондинкой становились обычным делом, без которого уже не представлялось возможным вообразить собственную жизнь. И ее рисунки... кто знал, что так она отображала собственное видение окружающего мира? Там практически не было определенных деталей или штрихов – абстракция в лучшем ее проявлении, отображение которой давалось девушке даже простым карандашом, без красок, но все с новой насыщенностью, наполненностью. Она изобразила и меня, в образе животного. Красивый, статный снежный барс, далекий и по внешним, и по внутренним очертаниям от меня. Но только не для нее. Это казалось забавным, когда тебя сравнивают с обитателем дикой природы, которого ты никогда и на картинках не видел, не то, что в живую. Но ее речи были столь убедительны, что я уж смирился, что в следующей жизни буду именно представителем семейства кошачьих, разгуливая в снегах, гордясь собственным отвоеванным одиночеством. Я был котом, она же – ангелом. Не знаю, даже если это обман, то я был готов подчиниться, готов поверить, не думая о последствиях. Слишком тепло, чтобы отказаться. Но боязно. Особенно тогда, когда до арены остается ночь.       Она сидела в своей комнате, опять на подоконнике, ожидая появления ночных светил, не бросая надежды на то, что случится чудо, и звезды все-таки появятся. О, зачем же ты, мое проклятье, так быстро заметила меня? И вновь улыбка, неустанные движения головой и взгляд... Посмотри на меня. Дай надежду, что я не обманываюсь. И она вновь что-то начала лепетать, рассказывая о толпе, что веселилась у ворот в здание Башни трибутов, провожая тех в последний путь. А я не слышал, не слушал, как наивный, сопливый мальчишка, рассматривая движения ее губ. Тебе будет больно, парень. Но я хотел, хотел признаться, забыв о принципах и правилах, прописанных давно, сидящих в глубине. Один лишь шаг... Не знал, что чужие губы настолько обжигают. Не знал, что буду готов сжечь себя изнутри сам, отдаваясь желанию, забыв о главном правиле. Никогда… А к черту правила, когда готов умереть, лишь бы продлить миг.

***

      Мерный стук колес убаюкивал обычных пассажиров. Но я не спал, самозабвенно перебирая в руках столовые приборы, подобранные с засервированного стола, наблюдая за видом из окна. Леса, поля, море... Я и не заметил, как выронил нож, которым искусно управлял длительное время пребывания в транспорте. Сил сидеть и ожидать чего-то больше не было, поэтому я принял решение прогуляться по вагонам, еще раз убедившись в безвкусице этой роскоши. Все изменилось с моего последнего пребывания здесь, кроме одного. Дверь в комнату, где была она, по-прежнему носила табличку с ее именем. Убежать, хотя бы сейчас. Не имеет смысла скрываться, когда твое лицо равнодушно ко всему, хоть и сердце ноет от чувств. Они оставили мне в утешение боль, так почему не воспользоваться хотя бы получением ее, родимой, лелея душу мыслями о том, что хотя бы ее никто не отберет – не позволю. Отворив дверь, я не смог сдержать удивления, мельком оглядывая покои, отлично понимая, что здесь ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Тот же стол. Тот же рисунок – странные узоры. Я и не помню, как взял тот в руки, сжимая уголок листа. Они хотят вновь увидеть слезы победителя? Не разрешу. Зато стало понятно, что донимать и уничтожать меня смогут всегда, даже когда нет видимых причин для беспокойства. Нельзя воздействовать физически, значит, будут действовать по психологии. Спасибо, что не забываете напоминать о боли. Боли, уничтожившей все, что было у меня когда-то.

***

      Не хватило духу довести все до конца. Я убежал, не помня сам, как покинул комнату, успел ли что-то сказать. Не самый здравомыслящий я человек, раз позабыл, что ждет меня через несколько часов. Парень, ты умрешь. Там, за чертой, какую провело время, тебя поджидает смерть. Это искушение. Судьба испытывает тебя, проверяя, насколько ты способен сражаться за самое дорогое. Нет, не чувства – жизнь. Нет ничего важнее, чем здоровая шкурка самого себя. Самозащита, где нет места для мыслей о другом человеке, насколько бы прекрасен он не был. Она просила объяснений... А что должен был сказать я, когда и сам не до конца понимал, чего хочу. «Уйди, прошу, оставь меня! Ты не понимаешь цены жизни!». И, кажется, мысли изобличаются в слова, заставив блондинку уйти, оставив меня одного, наедине с самим собою, заставив думать о правильности выбранного пути. Я пришел выжить, так не правильно ли я поступил? От самокопаний спасает появившийся ментор, сообщающий об окончании времени свободной жизни. Вперед, парень, в бой!. Бой станет последним... Нет, не для этого я отказался от нее.

***

      Толпа взволнованно переговаривается, создавая вечный шум и гомон, убеждая меня в том, что в тишине побыть я больше не сумею. И снова сцена, снова аплодисменты. Губы расплываются в уже натренированной фальшивой улыбке, больше напоминающую ухмылку, а голову украшает корона, которую я умудрился прихватить с собой, дабы хвастаться перед родичами. Где-то вдалеке стоит шайка, что пару лет назад решила отказаться от меня, почтив ненужным грузом с больной ногой и острым жалом, что зовется меж людей языком. Теперь они смотрят с восхищением, заискивающе засматриваясь на мое лицо, словно надеясь, что я вспомню о старой дружбе, помяну в Капитолии, преобразовав их унылую дворовую жизнь. Но я могу лишь улыбаться, проходя мимо них, поднимая голову выше, чем следовало при ходьбе, все еще, по привычке, контролируя походку, не желая выдавать хромоту, с трудом переживая отдающуюся острую боль, распространяющуюся по всему телу. Все-таки, еще жив, раз чувствую. Но все проходит слишком быстро, когда передо мной оказываются совершенно незнакомые люди, внешне напоминающие мне ее. Родители. Что-то шептали мне, благодарили... Она мертва, за что говорить «спасибо»? Все не так должно было случиться. Неправильный исход, неправильный игры, неправильный победитель.

***

      Отсчет времени и гонг, и бег, и попытки скрыться – все было словно в тумане. Тело ныло, подкрепляя своей упаднической энергией обеспокоенную душу. Неправильно расставленные приоритеты. К черту жизни, к черту все эти попытки выжить, когда сходишь с ума, думая о том, где она и что с ней. Ни кислотный дождь, ни куча голодных и жаждущих выжить трибутов не пугали, когда я бегал по арене, плутая в лесах и запутанных улочках заброшенного города, пытаясь отыскать ее след, все еще питаясь надеждой, что ее портрет не покажут на небе, не оповестят меня пушкой, что тогда я видел ее последний раз. Быстрее, секунды могут решить все. Но старания казались пустыми, когда обстоятельствами заправляла матушка судьба, решившая свести нас в разрушенной церкви, где я осмелился переждать, пока перестанут идти смертельные капли. Все такая же – улыбается, отводит взгляд, что-то торопливо и сбивчиво шепчет. Не знал, что способен принести ей столько неприятностей. Одного «прости» было бы мало, а большего я дать не мог, разве что... жизнь. Жизнь после арены.       И зачем я отпускал ее с нашей союзницей за припасами? Чертов дождь, немного повредивший мне руки, не был поводом, чтобы оставить меня одного, разрешая двум девушкам обеспечивать меня пропитанием. А если бы не мое упрямство? Что если бы я не побежал тогда за ними, не увидел дым?.. От нее пахло гарью. Запах и окружение одурманивали, заставляли истошно кричать, пытаясь в чем-то убедить блондинку. «Не смей меня оставлять! Я не буду больше ждать!». Но я не способен сопротивляться ее детскому обаянию, практически сразу возжелав замолить свои грехи и требования. Но арена не дает время на передышку, предлагая все новые испытания, заставляя бежать, спешить… Главное, не упасть. Но не для сантиментов мы на арене, а чтобы убивать. Им нужны зрелища, так что нас пришлось согнать в одно место. Я думал, нас начнут стравливать друг с другом, пуская в ход различные новейшие разработки. Но все оказалось гораздо прозаичнее. Прозаичнее и страшней.

***

      Не самым интересным рассказом станет повествование о жизни в дистрикте в ожидании Тура Победителя. Но вот сама поездка наверняка станет познавательной частью. Все те же камеры, те же люди, то же сопровождение. И даже поезд не решились менять, наверняка желая вызывать у меня не самые приятные воспоминания, напоминая даже мне, одержавшему победу, что Капитолий сильнее, а я в его власти. И пусть они так будут считать – я лишь смиренно подыграю, задумчиво изучая подготовленные карточки с приветственным текстом, желая поскорее разделаться с этой паршивой работой, с утешением близких, потерявших своих детей.       Начинать всегда трудно, тем более, когда приезжаешь в самый дальний дистрикт, в котором, по сути, страшнее, чем на арене – разве что на тебя не нападают. Угнетенные родители, хныкающие малые дети да вздыхающие старики – не самая приятная обстановка. Но меня не тревожит, что творится с ними. Я выполняю свой долг, отыгрываю последнюю сцену, которая принесет мне хотя бы внешний покой, разрешив реже являться на людях. Улыбка спасет от всего, а взгляд поверх толпы, куда-то вдаль, за горизонт, только усилит положение стойкой машины, которая смогла преодолеть все трудности и вновь оказаться в реальном мире. Простите меня, я бы отдал эту роль любому из погибших, лишь бы не стоять здесь, не быть бесчувственным истуканом, который лишь спасает самого себя от полного разложения. Дистрикты, дистрикты... они сменяются так быстро, что я не успеваю заметить разницы. Лишь на своей сцене, на своей малой Родине, я пришел в себя, стараясь вообще не смотреть вперед, не видеть портрет единственного погибшего трибута из этой части страны. Именно так распорядилась судьба, именно так распределили высшие силы. А есть ли они, эти Силы? Возможно, есть, но они лишены понятий о справедливости. Еще один дистрикт, еще один знакомый портрет. Рыжеволосая девчонка, что так дерзко ворвалась в жизнь на арене. И хоть была она той еще стервой, я готов простить ей все, признать себя неправым, лишь только за то, что она оберегала ту самую, какую решил я забыть прямо перед ареной. И дистрикт... дистрикт... ну, нет, я не хотел видеть эту самодовольную физиономию. Пай-мальчик, мальчик-сказка, скромный малый – что только не пришлось мне прочитать в честь этого юнца по очередной заветной карточке. Именно ты разрушил все! Ты сделал неправильный выбор! И поплатился. И я готов был сделать это еще тысячу раз, лишь бы ты понял – выбор всегда за тобой. Кажется, со сцены меня увели, как только я решил порвать карточку, воззрившись на портрет... Было бы тогда у меня больше сил – заставил бы тебя страдать, мучиться, а не избавил от предсмертной агонии. Но главное было совершенно – жизнь за жизнь. Но разве восполнилась моя утрата?

***

      На нас напустили целое войско оживших мертвецов, разрешив каждому забрать по одному трибуту, чтобы вступить в схватку, ранить, а в лучшем случае и убить. Нас растащили по углам, скрыв от обзора трибутов друг друга, оставив один на один с противниками. Еще на Роге я умудрился прихватить одну интересную вещичку, что зовется газовым баллоном. Я не был уверен, что при взаимодействии с огнем, сосуд не рванет прямо у меня в руках, тем самым, лишая жизни неудачника-трибута, а не его врага-зомби. Но попробовать я решился. Взрывная волна оглушила, лишила ориентиров в пространстве, словно забрав из жизни на какое-то время. Поэтому, как только сознание вернулось, я постарался подняться, найти ее, найти хоть кого-нибудь, чтобы убедиться, что не нахожусь в загробном мире. Кажется, трибутов неплохо потрепали эти стервятники, ведь увидел я лишь пару выживших, к которым и устремился, заметив даже издалека знакомые светлые волосы, распластавшиеся на земле. Быстрее, быстрее, быстрее... время – не мой союзник, а враг. Я буквально полз, рухнув в грязь, не обращая внимания на свой новый облик, терпя страшную боль, что наверняка была вызвана и взрывом, и каким-нибудь «подарком» от зомби в виде ранения. Совсем немного, я был практически рядом... Только расстояние, как и время, не было мне союзником. Теперь ничто не имеет значения, она мертва. Тело слишком шумно приземлилось, а глаза мутнеют, теряя жизненный блеск. Нет, это сон, я не хотел верить в действительность... Тупая боль, никак не связанная с многочисленными ранениями, явно была готова завладеть телом и сжечь его, заставляя душу оглушительно кричать от потери, что не особо отражалось на лице и действиях. Привыкнув все время скрывать от людей собственные эмоции и чувства, сейчас я поступал точно так же, снова закрываясь в себе после смерти единственного человека, сумевшего раскрыть этот ларец, сумевшего вытащить все, что в нем хранилось, наружу. Но сейчас этих самых эмоций и страданий было слишком много, чтобы удержать это все в одном тощеньком тельце. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, отдавая стуком в висках, а слезы выступали под глазами. Осознание последнего факта привело меня в чувство - нет, нет, они не должны видеть это, не должны видеть от меня хоть что-то, связанное с ней. Это мое и только мое, мои эмоции, мои чувства, моя боль, и Капитолий не сможет отобрать у меня и это. Теперь я совсем близко, отчужденно смотря на создавшуюся картину. Для принятия решения хватило лишь пары секунд, ведь план созрел еще до того, как я понял, что не успею добраться вовремя. Да, этот трибут хотел выжить. Он должен был убивать. Но кто мешал ему выбирать? Что мешало ему избрать равного соперника и прийти ко мне? Прийти к кому угодно, но не к ней! Не к человеку, что сжимал оружие, но не посмел сопротивляться. Он сделал неправильный выбор. Теперь очередь определяться за мной. Она мертва. Значит, и он будет мертв. Все справедливо, не так ли? Мысли быстро проносились в голове, и в один миг, приняв решение, я потянулся к поясу, доставая кинжал и, особо не церемонясь, втыкая его в шею противнику. Ну, давай, милый, победит сильнейший.

***

      Окончание Тура я помню достаточно плохо – однообразные празднества Капитолия ненадолго задерживаются в моей головке. Очередные поздравления, очередные праведные речи, твердящие о единстве страны и силе, наличие которой доказывают победители. Из года в год одни слова, один смысл, одно горе для всех. И в этом суть великих Голодных Игр? Не чтобы держать в страхе, вовсе нет. Чтобы дать надежду, возможность совершить или почувствовать то, чего ранее не имел в своей жизни, в один момент теряя все, становясь слишком слабым, чтобы бороться с силами властей.       В дистрикте уже никто не встречает, разрешая мне свободно пройтись по родным улочкам, вспоминая детские игры, забавы, побеги по крышам и шутливо разыгранные воровские представления, приносящие неплохой доход для беспризорника. Все осталось в прошлом. Впрочем, как и само прошлое. У меня нет жизни, о которой стоит вспоминать. Ее отняли, вместе с энергией, вместе с верой. Надеяться? Молиться? Все это блажь, простое одурманивание людских голов, чтобы те не сошли с ума раньше времени. Обман. И нет никакого счастья. Есть любовь, которую готовы отнять, лишь бы не отличался от остальных, не казался особенным. Серая масса – запуганная, загнанная, порабощенная. Никто никогда не услышит моих мыслей, ведь я – Победитель. Хотелось считать, что мне невозможно причинить вред, но рана слишком сильна, чтобы затянуться так быстро. Они забрали мечты, забрали ключ от моей души, запретив быть вновь эмоциональным, взамен подарив дом. Дом Победителя. Дом, где мечтал бы жить любой представитель дистрикта. Дом, где роскошь граничит с безвкусицей, но это уже не так волнует. Дом, где меня никто никогда не будет ждать.