Альтер эго

Стоило приоткрыть дверь, как чернильная темнота вывалилась из квартиры к ногам и, осязаемо холодная, наполнила сознание. Кюхен сделал нерешительный шаг вглубь коридора, закрывая замки с такой опаской издать лишний звук, будто ступал вовсе не домой, а вором прокрадывался за чужой порог. Тонкая полоска желтого света из ванной вонзилась во мрак подобно лезвию, и сердце стало испуганно биться в клетке из ребер. Он знал, что старший вернется в квартиру раньше него, но подготовиться к предстоящему разговору было равносильно невозможному: чувство скорого прыжка в зияющую бездну давило в пересохшем горле. Глубоко втянув воздух, Кюхен приблизился к незапертой ванной и робко замер у порога. Смотреть на то, как Мин яростно стягивал пропахший другим телом пиджак, было и противно, и больно, и до скрипа зубов привычно; и от последнего с особенным спазмом дергалось похолодевшее нутро. – Ничего не говори, – прикрыв устремленные к зеркалу мутные глаза, Мин развел ладонями в воздухе. – Пожалуйста… не сейчас… – он застыл в беспомощности на несколько секунд, а после вновь взялся за изрядно помятый пиджак. – Хоть скажи, кто на этот раз, – голос младшего, будто зверски сдавленный невидимой цепью, натужно выскальзывал из груди. – Парень или девушка?.. – Девушка, – лишь на мгновение обратив взгляд в сторону двери, Сонмин выплюнул слово безо всяких эмоций, но вдруг со странной, тягучей трепетностью продолжил: – Маленькая такая, милая, как ребенок. Я просто не смог удержаться… – он вяло помотал головой, беззвучно глотая постылые попытки извиниться за гибельную слабость. Кюхен вкрадчиво вслушивался в дрожащие интонации, стараясь уцепиться за хмельные нотки, и тем тяжеловеснее оказалось осознание того, что старший был абсолютно трезв. – Тебе просто нельзя пить, – Кюхен с мучительным усилием укладывал Мина на застеленную кровать и выталкивал каждое слово с таким искренним, хоть и тихим отчаянием, что тому хотелось грубо отмахнуться от знакомого голоса. – Ты, правда, думаешь, что дело в спиртном? – хриплый смех, похожий на начало истерики, рассек воздух в несколько рваных толчков. Стиснув зубы до онемения в челюсти, Кюхен из последних сил придушил желание озлобленно пихнуть парня с постели. Ему не были нужны сказанные заплетающимся языком слова, чтобы понимать очевидное, но с этим банальным оправданием дышалось на крупицу легче. Крупицу отняли одним риторическим вопросом и, словно получая удовольствие от краха чужих надежд, еще и добавили сверху: – Ты зря со мной возишься. Это бессмысленно, – будучи трезвым, Сонмин просто не решился бы сказать подобное, но многочисленные граммы выпитого взрастили откровенность; Кюхену же оставалось лишь обреченно умолять старшего помолчать до утра. Младший неподвижным взглядом смотрел перед собой и до конца не верил, что все это действительно происходило в его жизни, и что в довесок он это смиренно терпел; не прощал ни разу – терпел, будто суровое наказание авансом за все грехи. И уже не в первый раз парня нагнала скользкая, как змея, мысль, что Сонмин давно перестал что-либо объяснять, перестал просить прощения, давать тривиальные обещания и только с жалостью смотрел в его сторону, словно ожидал момента, когда Кю наконец-то дойдет до точки. – Ты уже даже оправданий не ищешь, – сухая констатация факта сорвалась с языка камнем в бездонную пропасть: Кюхен заранее знал, что ответ старшего будет таким же бессмысленным, как и любая попытка хоть что-то решить. – Я искал оправдания, чтобы тебе было легче. Но ты, кажется, отлично находишь их сам, – скривившая губы улыбка показалась такой безумной, что младший незаметно для себя самого отступил на полшага назад. – Чего тебе не хватает? – Кюхен спрашивал шепотом, не надеясь ни на то, что парень услышит, ни тем более – что удосужится дать внятный ответ. – Может, остроты ощущений? – с наигранной неуверенностью предложил старший и, нервно поведя плечами, заглянул в большие от смеси эмоций глаза. – Тебе, видимо, не хватает того же, раз ты все еще говоришь, что любишь меня. На спине ощутимо саднили красные полосы от ногтей, а припухшие губы жгло от неосторожных ударов зубами. Кюхен, скрестив ноги, сидел на постели и пусто всматривался в очертивший комнату сумрак, безуспешно пытаясь сосредоточиться на иллюзии тепла знакомых рук. – Прости меня… – те же руки крепче обвились в непривычно пугливых объятиях, и Мин виновато уткнулся лицом во влажную шею. – За это? – мотнув головой, младший лишь с равнодушием хмыкнул и в попытке избавить от ненужного чувства вины осторожно сжал в пальцах чужое запястье. Тень легкой боли совсем не заботила – в глубине души даже нравилась, будто удерживала у края реальности, давая уникальный в ситуации шанс не сойти с ума окончательно. А выбивало хрупкую почву из-под ног совсем другое: красочные представления о том, сколько раз и с какой неведомой ему страстью Сонмин царапал до крови совсем чужие спины. – Ты сегодня не уйдешь? – опасливо прикинув перекатившееся за полночь время, Кюхен со лживым спокойствием выдохнул вопрос и в ожидании напрягся всем телом. – Сегодня – нет, – сонный голос облегчал вес камня на сердце, но младший уже щепетильно продумывал, что стоило сделать завтра, чтобы Мин снова ответил это чертово «нет». Гамма из множества чувств отражалась в больших карих глазах, точно в зеркале, но Сонмину удалось вычленить главное, заставлявшее Кюхена все так же потерянно стоять у порога, – удивление, дьявольски искреннее, словно произошло то, чего он никак не мог ожидать. Старший опустил взгляд, не в силах выносить и дальше тяжесть другого, а после сжал дрогнувшую руку в бледный кулак. – Нет, я не понимаю… Чему ты все еще удивляешься? – все так же смотря на серый кафель пола, Мин позволил собственному отчаянию тихо засквозить в измененных интонациях. – В этот раз у тебя был шанс, и я надеялся, что ты им воспользуешься, – Кюхен ни на миг не задумался перед ответом: эту мысль он прогонял в голове весь вечер, буквально ощущая, как хрупкий мир вокруг крошится мелким песком. – У меня уже очень давно нет никаких шансов, – больше всего младший ненавидел, когда Мин сам себе выносил приговоры, выталкивая каждое слово с абсолютной уверенностью и каменно-равнодушным лицом. Старший нечасто брал работу домой, еще реже – сидел с ней до поздней ночи, и потому Кюхен с интересом смотрел в его сторону, отмечая излишнюю напряженность в ссутулившемся над бумагами силуэте. Подойдя с осторожностью, парень плавным движением обнял твердые плечи и, прищурившись, попытался хоть что-то углядеть в разложенных по столу многочисленных листах. – Интересное дело? – спросил он вполне обыденным тоном, чуть сжимая руки в кольце трепетных объятий. – Безнадежное дело, – Сонмин ответил устало и сухо, но губы невольно задрожали от движения необъяснимой улыбки. – Парню дадут высшую меру. – Весьма странный повод радоваться для адвоката этого парня, – Кюхен не мог не заметить мрачного довольства, тем более что старший и не пытался его подавить – будто действительно отчего-то хотел просто сбить с толку. – На него планируют повесить двадцать восемь убийств. Улики есть, других подозреваемых – ни одного. Слова размеренным шагом входили в сознание, и только спустя несколько долгих секунд Кюхен неторопливо выпрямился, ощутив, как холод прошелся по каждому позвонку. Недавно едва заметная улыбка Мина становилась шире и явственнее, и синхронно с ней ускорялся пульс в висках младшего, что теперь абсолютно напрасно пытался подобрать хоть какие-то слова: они просто застревали где-то в самом низу пересохшего горла. Выбиваясь из легких тяжелыми рывками, частое дыхание только доказывало беспомощность: Кюхен лишь мог широко распахнутыми глазами следить за тем, как Мин бросал на пол стянутую с тела рубашку, местами перепачканную в чужой крови. Младший не знал, зачем, но усердно пытался представить, как именно могла выглядеть девушка с милыми, будто у ребенка, чертами лица, однако воображение садистки подбрасывало только представления о том, что теперь от нее осталось. От вида испачканной одежды желудок скручивало вялым спазмом, который парень все старался побороть; вот только это было не легче, чем перестать заворожено рассматривать бесформенные багровые пятна. – Ты понимаешь, что теперь с того парня снимут обвинения? – когда поволока начала выпускать из сетей, Кюхен подал дрожащий голос, надеясь хоть на какую-то реакцию старшего; но ответом послужил короткий, совсем беззаботный кивок. – Они могут выйти на тебя, – он говорил с таким неподдельным страхом, что в груди Мина сердце болезненно вдарило в ребра от жалости. – На твоем месте я бы пожелал им удачи. Гневно сжав кулаки до белизны в костяшках, Кюхен выдохнул с таким шумом и тяжестью, что это больше напоминало болезненный стон. Только в этот момент парень осмыслил, что самым приятным, что он слышал от Мина за последний год, было вымученное «я так больше не могу», судорожно брошенное на грани нервного срыва. Для Кюхена это было настоящей надеждой, для Сонмина – не многим больше пары пустых обещаний. – Ты болен, – старший произнес это строго, с уверенностью глядя прямо в неестественно бледное лицо. – Это ты говоришь, что я болен? Ты? – если бы не сдавливающий спазм, Кюхен выкрикнул бы вопрос в оправданном возмущении, но сейчас ему удавалось только еле слышно хрипеть. – Да, я. В отличие от тебя я этого просто не отрицаю. Чистая ясность, с которой Сонмин мучительно долго смотрел парню в глаза, настораживала и, будто осязаемая, прижимала к нетвердой земле. Выдержав гнетущее молчание до момента вполне ожидаемой дрожи в коленях, Кюхен послушно вернулся в коридор, позволяя старшему наконец смыть с себя тошнотворный запах. Прислонившись плечом к холодной стене, он далеко не в первый раз за год попытался набрать номер полиции, но слабовольно сбросил вызов еще до первого протяжного гудка. Хотелось медленно сползти на пол, потому как ноги упрямо отказывались держать, но Кюхен нашел в себе силы сделать несколько шагов к нагруженной одеждой вешалке. Парень быстро нашарил в кармане чужого пальто водительские права и с невероятным облегчением сжал тонкий пластик в ладони: помнил, как в истерике старший грозился однажды оставить их там, где положено тщательно стирать отпечатки. – И давно ты называешь «это» своим альтер эго? – пытаясь проглотить рельефный комок, с болью ставший поперек горла, Кюхен впервые боялся посмотреть трепетно любимому человеку в глаза, боялся подойти ближе, чем на позволенные длиной комнаты пять метров. Кровь стучала в голове тревожным набатом, заглушая и поток мыслей, и отчаянный зов простого инстинкта: нужно было бежать со всех ног, но парень не мог даже слабо двинуться с места. – Кю… – осторожный голос только чудом долетел до сознания. – Тебе не понравится честный ответ…