Музыка в голове

Фрид подходит к Мираджейн, целует ее в щечку нежно и ласково. А когда он уходит, она кривится, хмурится. Противно. Косясь на свое отражение в отполированной до нельзя тарелке, Мира надевает улыбку и наливает для Люси один сок и одно пиво. Хартфилия такая счастливая. Ей хорошо – у них с Нацу все наладилось, и Люси, словно засияла новым светом, зажжённым огнем Драгнила. А Мира может только наблюдать и тихо радоваться, надеясь, что и она сможет светиться счастьем рядом с любимым человеком. Какую ошибку совершила Мираджейн, согласившись дать шанс юному Джастину? Но кто знал, что незадолго после того, как в гильдии стали известно, что Мира и Фрид – пара, Дреер уйдет на серьезное задание, по просьбе его дяди. Такой досады Мираджейн давно не ощущала. В тот «знаменательный» день все так радовались, поздравляли Миру и Фрида, и, казалось, только Штраус все время не могла понять причины этих радостных визжаний, смеха, улыбок. Будто мир вокруг нее сошел с ума, а она, скрывшись за плотным водным куполом, слышала все издалека, в душе надеясь, что все происходящие – безумный сон. Шли дни, и Мираджейн все больше боялась, что не сможет объясниться с Лаксусом, чего она желала с того момента, как подтвердила слова Джастина – «Мы теперь пара!», что было для нее равносильно самой большой ошибки, ведь абсолютно никто не знает, что за ярлыком «счастливой мисс Джастин» скрывается «преданная мисс Дреер». Как же хотелось сказать об этом Лаксусу, но только ей стоило с улыбкой подойти к нему, как он тут же убегал с новой листовкой на задания. А Мира чувствовала, как Убийца Дракона Молний становится все дальше от нее. Она даже чувствовала холод, исходящий от тонкой корки льда, растущей между ними. Что происходит? И перед сном, стирая из памяти ласковые, но такие чужие для сердца дьяволицы, поцелуи Фрида, Мира облизывает сухие губы, фантазируя, как Лаксус целует ее лицо, мягкие волосы, влажные, от душащих слез, глаза. И просыпается по среди ночи в холодном поту, побитой, как дворняга, понимая, что ее ошибка вырвала эту мечту из реальности с корнем. Она ворочается в кровати, зажмуривает глаза, после чего открывает их и ждет, когда рябь пройдет, и снова со всей силой закрывает, проделывая такой фокус несколько раз, словно пытаясь заставить себя уснуть. Но не выходило пересилить себя. И перешагнуть свои чувства… Тогда она вставала с кровати и, на цыпочках, чтобы не разбудить спящих в соседних комнатах брата и сестру, одевала свое любимое платье и шла в гильдию, куда не так давно завезли на хранения совсем новое, роскошное пианино. Белые клавиши скользили под пальцами волшебницы, а каждое касание дьяволицы сопровождалось мягкой, грустной мелодией. Музыка рвалась наружу, откуда-то из глубины. Дьяволица чувствовала, как слова царапали горло, как разъяренные кошки, стремились на свободу. Но Мира только плотно сжимала губы, боясь, что кто-то ее услышит. Но музыка. Словно устав ждать разрешения Мираджейн, перелетели в голову, застряв там и прокручивая припев, как заезженная пластинка. Вот так всегда – только вспомнишь приятную мелодию, а она уже во всю играет в голове, путая из мыслей сети, строя свой сказочный мир, где воображение прокручивает яркие иллюстрации, как дополнения к музыке, и руки дрожат под давлением прекрасной песни. Все моменты прошедшего дня делаются такими незначительными, пустыми. Но так не хочется останавливать негодяйку, так хочется окунуться в это сказочное чувство сильнее, просто растворится в нем. Так хочется поддаться этому трясущему чувству. Но Мира не может. Боится. Боится того, что этот мир могут разрушить, могут разрушить ее единственное место, где девушка знает, что может не скрывать своих настоящих чувств. Что отнимут ее наркотик – музыку. А руки все так же дрожат. От бессилия. Вдруг становится понятно, насколько человек может быть слаб без музыки. Мира ближе пододвигает стул к пианино и, устроившись на нем, начинает играть спокойную, с долей тоски, мелодию. Руки еще дрожали, и Мира боялась что может попасть не на ту клавишу, и фальшивый звук свистящей пулей может разрушить это таинственную, романтическую атмосферу волшебства. Что построила музыка в голове дьяволицы. Губы, словно плотина, не могут выдержать дивных слов. Мира поет. С каждой секундой Мира погружалась в свою песню в голове, словно в теплую воду, которая, заливаясь в уши, полностью изолировала Штраус от внешнего шума. Было приятно тонуть в этой тишине, разбавляемой плавной мелодией, как терпкий кофе, разбавляемый молоком. Музыка в голове звучала все громче, а страх попасть не на ту клавишу исчез, освободив место для новых сказочных ощущений, что дарила ей музыка. Девушка словно изолировалась от всего этого мира, и поэтому даже не смогла заметить ночного гостя, который решил забежать в гильдию за кружечкой пива, а заодно взять себе задания на завтра, пока в гильдии стоит мертвая пустота. Стояла… Она не услышала грубого вопроса, посланного в ее сторону. Не услышала обеспокоенного вопроса, все ли с ней в порядке и почему она молчит. Казалось, не почувствовала приближения мужчины, подходящего к пианино все ближе. Ее даже не беспокоил тот факт, что «неизвестный» может услышать ее пения. Для Миры ничего не существовало, кроме музыки и ее чувств, которые, казалось, клокотали в ней как никогда. Она даже не почувствовала, как «гость», облокотившись о черное, при лунном свете принимающий отблеск фиолетового цвета, пианино, завороженно смотря на дьяволицу за музыкальным инструментом. Мира даже не представляла, насколько ранимой и прелестной выглядела в тот момент, когда ее волосы отражали лунный свет, как второй Земной спутник, ворующий приятный бледноватый свет, делая тот еще холоднее. До тех пор, пока она не допела последние строки прекрасной песни, Мира не поднимала головы. Только тогда, когда онемевшие от, казалось, долгой игры, пальцы последний раз мягко с некой осторожностью нажали на клавишу, она медленно подняла голову, пытаясь придать своему виду как можно больше равнодушия, ведь она прекрасно знала, кто оказался «ночным гостем». Она почувствовала его еще тогда, когда Дреер только вошел в здание. Она ощущала это каждой клеточкой своего тела, словно по всему телу, как по проводам, пускали ток, который упорно сообщал о «незнакомце», желая выгнать Миру из того состояния музыкального спокойствия, в который она сама себя вогнала. Но она упорно сидела в этом состоянии, как в бункере, желая допеть до конца. Понимая, что еще слишком рано возвращаться в реальность. Лаксус смотрел на нее непроницаемым, до физической боли холодным, взглядом, словно его совсем не впечатлила песня Мираджейн. Которая до сих пор грохочущим шумом, перекрывающим все остальное, играет в ее голове. Мира устало улыбнулась, понимая, что ей действительно надоел весь этот фарс, все это притворство с Фридом, чувства которого Мира до сих пор боится ранить, все эти недоговорки между ней и любимым человеком. Просто. Надоело. Лаксус криво усмехнулся, видимо задумав как-то подцепить Мираджейн: – Теряешь хватку, Штраус, – как чувствовала. – Фальшивишь. Мира не перестала улыбаться. Все-таки это тот Лаксус, которого она знает. И любит. – Я рада тебя видеть, Лаксус. Ты давно не появлялся в гильдии. Мира грустно посмотрела на листовку в руках Дреера. – Теперь понятно, как ты постоянно уходишь на задания без моего ведома. – протирая глаза от усталости, шепчет Мира. Горло нестерпимо болело от музыки. Которую Мира до сих пор слышит в своей голове. Это было похоже на безумие, но Мире не было страшно. Даже приятно. Лаксус молча смотрел в глаза волшебницы, словно ища в них какие-то ответы. А у Миры вдруг пропало всякое желание что-либо объяснить магу Молний. На место тоски и отчуждённости пришло умиротворения. Казалось, что даже ледяная корка между ними, которая именно момента стала стремительно таять, больше не волновали Мираджейн. Сейчас она была погружена в мир, где у нее все хорошо, и она не хочет из него выбираться, боясь снова почувствовать на себе всю ношу этого вязкого чувства – равнодушия. А музыка все играла в голове. Но уже более тихо. Мира встала, отряхивая платье, направляясь к выходу, но теплая ладонь Лаксуса развернула ее за плече лицом к Дрееру. У него был такой же взгляд – не капли нежности. Но это не затрагивало Миру, ведь только она могла разглядеть тот еле заметный теплый оттенок, который приобретают его глаза, когда Лаксус относится к кому-то с нежностью. И этот оттенок был приятнее ей всех самых громких признаний в любви и самых пафосных речей о высоких чувствах. Рука Лаксуса медленно стала подниматься по шее дьяволицы, пока она не остановилась на ее затылке и не прижала к мужественной груди Убийцы Драконов. Вторая рука, в которой Лаксус держал лист с заданием, требовательно обвила талию волшебницу, прижимая еще сильнее. Еще чувственнее. А музыка все не успокаивалась, играя по второму кругу в голове Миры. – Что в Фриде есть такое, чего нет во мне? – шепот едва не растворяется в голове Штраус, где все никак не успокоится несносная музыка. Только сердце, учащенно стучащие в ребра, могло перекричать эту волшебную мелодию. – Глупый, – выдавила из себя Мира, прижимаясь к Лаксусу всем телом. Она все ему расскажет. Завтра. Не сейчас. Так не хочется разрушать эту атмосферу единства, что царит здесь, будто охраняемая самой луной, проливающей ворованный свет на пару. Приятно. Спокойно. А музыка все играла в голове Миры, словно вся эта глупая ситуация вырезана из романтического фильма, и на фоне финальной сцены играет грустная, мягкая песня. Музыка в голове…