Наверное, боги сошли с ума.

Утро в Манхеттене не задалось с самого начала. Запах гари нагло вырвал Ларри Дэйли из сна и незамедлительно прогнал всякий намёк на дремоту. Мужчина распахнул глаза и кинулся из комнаты вон, сразу в кухню, откуда этот чёрствый запах и слышался. Чуть проскользнув на голых ногах по паркету, Ларри вплыл в зал, совмещающий в себе и прихожую, и гостиную, и место для кушаний. Он закатил глаза и развёл руками в воздухе, спрашивая тех шутов, что руководят его жизнью, почему ему практически каждый день приходится останавливать свои личные, маленькие концы света. Утренней катастрофой стала попытка Акменра приготовить завтрак. Парень вертелся вокруг кухонной мебели, активно размахивая полотенцем, пытаясь избавиться от тёмного дыма. Вот он обжёгся о крышку сковородки, когда хотел снять её, и уже обхватил большой палец губами. Дэйли порывисто вздохнул и направился к его непутёвому принцу Египта. — Дай-ка посмотрю, — сказал он, взяв руку с пострадавшим пальцем в свою. — Жаль, что ты уже проснулся, — немного огорчился Акменра, приветствуя, однако, своего партнёра улыбкой, — я старался не шуметь. Ларри успел взглянуть на ожог мимоходом, прежде чем не закашлять от дыма. Убрав сковородку с включенной конфорки и потушив её, он подставил палец парня под холодную воду. — Слушай, я очень ценю, что ты пытаешься сделать для меня, Акменра, но ты правда не обязан, — стал в очередной раз объяснять Дэйли, попутно открывая окна в кухне, чтобы выпустить дым. — Но для меня это несложно,— звонко, почти радостно возразил молодой принц, когда мужчина со словами "а теперь сделаем так" стал обтирать его палец рапсовое маслом, — я хочу приносить пользу. На это Лоуренс только вздохнул. Похоже, Акменра совсем не замечал, какой хаос создавал, имея только желание "приносить пользу". Он не обращал внимания на физическую боль и всё ещё имел за собой привычку высказываться прямолинейно, в иной раз рискуя показаться бестактным и невнимательным снобом. Дэйли уже давно уяснил, что при египетском наследнике лучше не жаловаться и не выражаться метафорами. В глубине души Ларри и сам понимал, что такой образ жизни ему, в общем-то, нравился. Когда отношения между ними только прояснились, мужчина чувствовал себя потерянно. Акменра, невероятно величественный и сильный лидер, баснословно красивый и добрый юноша, — и вдруг влюбился в такого паршивого пса, как Ларри Дэйли. В это было сложно поверить, но, когда принц встал напротив Дэйли, которого, в свою очередь, потряхивало, пока он пытался объяснить юноше, что он заблуждается в своих чувствах, — когда Акменра соединил их руки, чуть сжимая их, и на губах фараона играла короткая улыбка, а в глазах — уверенность правителя, тогда Ларри, хранитель Бруклина, и понял, что пропал. Он сдался, и сил бороться с ералашем его жизни у него просто не было. Ни родители Акменры, ни он сам не понимали смущения и неловкости Ларри. Он долго вглядывался в их лица, пытаясь предугадать момент, когда они объявят, что признание их сына всего лишь шутка, какая-нибудь забава фараонов, но вскоре Дэйли понял, что для них это было так же нормально, как и поджаривать скарабеев до хрустящей корочки. То, что с этого момента его мировоззрение круто расширится, а в его жизнь добавятся новые аспекты, он понимал с завидной ясностью. Молодой принц действительно вселял уверенность в завтрашнем дне. На него можно было положиться, если закрыть глаза на его несовременные понятия о мире и на своеобразную чуткость к человеческим чувствам. Однако, хоть он и казался на первый взгляд неопытным юнцом, никогда не стоит недооценивать фараона Египта, чей отец договорился с самим богом Луны, чтобы оставить своему чаду бессмертную жизнь. Дэйли тоже понял, что заблуждался, когда Акменра уверенно прижимался к нему, поставленному в колено-локтевую позу на кровати, трясущемуся и нервно протестующему, — когда Акменра шептал ему в ухо обещания о быстро проходимой боли, гладил и ласкал. Ларри хотелось заорать, чтобы он не нежничал с ним, как с какой-нибудь новенькой наложницей, но все его претензии смыло прочь в какой-то другой мир, где он всё ещё был натуралом и не заводился от одного шёпота и прикосновений парня, который по виду годился ему в сыновья. После первых ночей, проведённых вместе, Ларри просыпался и взглядом буравил потолок, весь из себя грозный из-за чёртовой боли в пояснице и из-за своего поведения во время их секса. Он не мог понять, почему не мог сам взять инициативу, почему каждый раз плавился под опытными ласками и, по-простому, сходил с ума из-за них. Каждое утро Акменра сопел под боком, довольный и налакомившийся. И если бы Ларри невольно не умилялся такой картиной, то он бы обязательно как-нибудь побеспокоил мирный сон наследного правителя Египта за то, что он сильно сбивает людей с толку, имея вид такого очаровательного пай-мальчика, но, на самом деле, будучи осведомлённым, как сносить крышу своим партнёрам и доводить их до безумия своими руками, губами и своим низким (когда надо) голосом. Вот и сейчас Акменра сидел на высоком стуле около стойки на кухне и терпеливо ждал, пока Ларри закончит с его ожогом. Мужчина самоотверженно заставлял себя смотреть только на палец, но всё-таки не удержался и поднял глаза на принца, на чей внимательный взгляд тут же и натолкнулся. — Что? — вырвалось у Дэйли, не сдержавшего кривой улыбки. Акменра только покачал головой, не отрывая от него взгляда. Ларри, в свою очередь, не привыкший к подобным любованиям, склонялся задумываться о психическом здоровье человека. Можно было бы рассказать, что они ещё немного поиграли в гляделки (точнее сказать: это Дэйли думал — надеялся — что они играют, а египетский принц просто был тихо счастлив), что они решили позавтракать в кафе с запахом свежей выпечки, которое Акменра обожал, не подозревая, как Ларри скрипит зубами и ревнует, будучи от природы немного собственником, из-за восхищённых взглядов, которыми посетители того кафе и сами работники одаривали ничего не замечающего Акменру. Ещё можно было бы рассказать о их визите в национальный музей, но пока достаточно и того факта, что Дэйли благоразумно не стал заглядывать под ещё дымящуюся крышку чуть не расплавленной сковородки.