Стекло

Стекла

В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет, как одна короткая встреча затянулась на несколько лет. ©

Солнечные лучи пробиваются сквозь прикрытые фусума – приглушенное свечение крошечных кусочков, миллиона теней. Свет тонкой струйкой льется на вытянутые ладони – Юмичике нравится перебирать пальцами, ловя мириады танцующих пылинок. Поверх старого шрама тонкая повязка, ему никогда не нравились глупые мужские традиции, но, если исчезнет последний след ее руки на его теле, исчезнет и что-то, связывающее их. Пятый офицер не обязан работать в выходной. Пятый офицер не обязан брать отпуск прямо посреди охотничьего сезона любимого капитана и Иккаку. Пятый офицер не обязан покидать свои нежные, как у девушки, покои… Юмичика еще раз провел по шраму ладонью – с первыми лучами солнца он уже стоял у северных врат, в воздухе пахло ночным дождем – и запах этот напоминал о Ней. Ему тяжело было в мире живых, где распахнутые окна всегда скрывают мутные рисунки старых стекол. Прижиматься к стеклу лбом и всматриваться в небесную бездну, оставляя следы собственных пальцев, чтобы кто-то там, живущий по твоим следам, однажды нашел тебя. Это немного по-женски, но Юмичика не стеснялся. Кто сказал, что только женщины имеют право мечтать?.. Впервые он увидел ее, когда только пришел в Сейретей вслед за Иккаку. Высокая, стройная она стояла во главе караула навытяжку, а холодный ее взгляд скользил по новым шинигами, не задерживаясь на высоком красивом будущем пятом офицере. Юмичика подумал тогда, что у нее дурной вкус, и потерял интерес к девушке. Когда она встретилась ему во второй раз, он уже не мог вспомнить, где впервые видел это точеное личико и большие глаза. Или не хотел вспомнить. Потом он уже точно знал, кто она такая, но это не значило ровным счетом ничего. Помимо Нанао, Сейретей был полон красивых женщин и мужчин – она же носила с собой книгу, носила очки, носила в себе кусок ненавистного всеми руконгайцами снобизма и не была принята в их круг. Иккаку шутил шумно и грубо, Рангику-сан напивалась в хлам, Шуухей любил приврать, рассказывая о своих заданиях, а она сидела напротив, спокойно улыбаясь и отпуская свои строгие замечания, неизменная книга лежала у нее на коленях, как Библия. Никто не прогонял ее, но и особого трепета перед ней не испытывал. А еще у нее был по-прежнему дурной вкус, потому что она продолжала не замечать пятого офицера одиннадцатого, ни разу. Юмичика шел по переходу миров неслышно, как легко переступает лапами павлин, – разрисованные ножны катаны были бы довольны, но меч остался в мире мертвых, надолго, навечно ли… Промежутками он останавливался, присаживаясь на полуразрушенные камни, судорожно глотая воздух: еле затянувшаяся рана кровоточила, алые капельки падали на сухой песок, который жадно впитывал в себя кровь бога. Рассыпанные повсюду духовные частицы неровными осколками лежали под ногами, напоминая ему разбитые стекла. Голова кружилась, павлиньи яркие круги вставали перед глазами – он уже перестал ощущать руку, которой сдавливал рану, как когда-то перестал ощущать Ее. На развилке пришлось переждать, прижимаясь лицом – как к оконному стеклу – к влажным стенам перехода миров. Соленые капельки стекали по лицу пятого офицера – в старой пещере было немного влажно. Некоторых людей мы имеем склонность любить, это приносит нам радость, а иногда и боль. Некоторых мы ненавидим – и это тоже драгоценные грани человеческих эмоций. Для Юмичики страшнее всего было остаться в тени, не быть признанным, а еще он любил точные науки и искусство – об это пришлось позабыть под крылом одиннадцатого отряда. Ему казалось странным не ощущать на себе восхищенных взглядов; тех, кто гнался за признанием, как и он сам, Юмичика считал конкурентами, тех, кому было все равно, - дураками, ну, или людьми без цели в жизни. Равнодушие – грех, так ему казалось, но в руках лейтенанта Исэ грех становился святым, аккуратным, совсем незаметным. У нее тонкое лицо, большие глаза, которые она прячет за толстыми стеклами очков, а еще она совсем не умеет обманывать, что тоже кажется ему странным, нечеловеческим. За те восемьдесят лет, что они провели бок о бок, работая, празднуя, убивая, а иногда просто проходя друг мимо друга за широкими спинами своих капитанов, он привык думать о ней, как о чем-то строгом и незыблемом, в скучных черно-белых тонах. А потом она и вовсе стала частью восьмого, частью Кьераку Шунсуя, как будто бы могло быть по-другому. Последний раз они виделись за неделю до ее исчезновения, последний раз встречались в Руконгае – осколки ее разбитого сердца поранили его ладонь, оставили уродливый след на совести. Его катана презрительно выпадала из рук. Его отряд не приносил ему радости или спокойствия. Иккаку был занят. Ячиру была с капитаном. И только один человек, могущий принести ему счастье, был далеко. Равнодушие – грех, а он в тот же вечер вставил в собственные окна толстые стекла. Исказить реальность до неузнаваемости – а когда она вернется, наказать ее. Это немного по-женски, но Юмичика не стеснялся. Кто сказал, что только женщины имеют право ошибаться?.. Его не настораживали ее нечаянные взгляды, за которыми всегда что-то читалось – Юмичика с детства не любил книги без картинок. Он не пытался узнать, что у нее на душе, хотя хорошо решал загадки такого рода. И даже когда Иккаку называл ее «неплохой шинигами», он не вставил ни едкого замечания, ни холодного саркастического слова, что было ему свойственно. Равнодушная ко всему, она воспитала в людях вокруг равнодушие, и теперь уже было поздно что-то менять. Лейтенант Исэ ничего и не меняла. Она продолжала проходить мимо него, едва заметно кивая красивой своей челкой, надежно укрытая от чужого интереса широкой спиной своего капитана. Поэтому Юмичика совсем не удивился, когда покрасневший от дешевого саке Иба рассказал ему, как видел капитана восьмого с собственным лейтенантом в весьма приватной обстановке. И не раз. Почему-то от этой мысли становилось холодно. Павлинья яркость мира гасла - и виной всему была она, у нее по-прежнему был дурной вкус. Только однажды ему удалось поговорить с ней, всего лишь раз за много лет. Она свалилась им на голову, когда дикие мечи снова дали о себе знать и Иккаку послали в канализацию с несчастным мальчишкой из четвертого, который лучше всех разбирался в сложных переходах подземок. Сопровождала их единственный свободный лейтенант с красивой фамилией Исэ, парой дорогих очков и неизменной книгой. Она пришла на два часа раньше указанного срока, скромно села, рукой отвергая предложенный чай. Юмичика накручивал челку и единственный не спал в такое время. - Доброе утро… - протянул он спокойным тоном, потому что паузы казались ему еще более некрасивыми, чем откровенное хамство. Она кивнула, неловко задергавшись на мягком пуфе, поджимая под себя стройные ноги, всегда так безнадежно скрытые тяжелой плотной тканью, улыбнулась краешками губ и опустила глаза. Все как всегда, как обычно, даже засмеяться не над чем. Пятому офицеру захотелось уйти к себе, но это было бы слишком откровенным отношением к ее персоне, а откровение – удел недостойных. Он продолжал поправлять разноцветные перья, пока ее ищущий взгляд скользил по раздолбанным от вечных тренировок капитана окнам и застиранным шторам, изредка цепляясь за его узкую спину. Это практически нормально, подумалось ему. В восьмом отряде шторы розового цвета, как волосы лейтенанта Кусаджиши. Они отглажены и всегда накрахмалены. Для некоторых не иметь занпакто не так уж страшно – взамен они заботятся о главном мужчине в своей жизни и не строят иллюзий. Юмичике внезапно захотелось сделать что-нибудь такое, чего Нанао бы не одобрила. Сломать прямо перед ней скамеечку для ног или разорвать петарду за ее спиной. Только бы этот ее взгляд исчез с красивого лица, только бы этот ее взгляд перестал так раздражать равнодушием. - Скажите, я могу задать вам личный вопрос? – Она немножко откинулась назад, чтобы лучше видеть отражение красивого лица в зеркале, взгляд за толстыми стеклами стал мутным, непроницаемым – Конечно, это всего лишь просьба, не более… - Задайте, но я могу вам не ответить… - Он практически не удивился: знал, что за этим последует. - Я ведь вам не нравлюсь, - уточнила она, опуская длинные ресницы. – Почему? Вы против женщин вообще? Или вам не нравлюсь именно я? Юмичике стало смешно от собственного бессилия – обидеть женщину он не мог, хотя и не считал себя чем-то обязанным женскому полу. Сейчас перед ним сидела самый незаметный лейтенант Сейретея, о которой мужчины говорят разве что очень пьяными. Понятное дело, до Рангику ей далеко – но даже наполовину механизированная Куротсучи кажется многим человечнее женщины с огромной книгой, рассекающей хадо направо и налево. Если она решила выбрать объект для провокации, то сильно ошиблась. Но, подняв глаза и поискав что-нибудь, объясняющее ее поведение, во взгляде, Юмичика снова разочаровался. Лейтенант Исэ ждала его ответа, раскрыв лежащий на столе журнал, читая статью с самым спокойным видом. Его затошнило, а рука сама собой потянулась к нелюбимому Рорирукуджаку. - Да, вы мне не нравитесь, фукутайчо-доно, - подчеркнуто вежливо начал он. - Но не потому, что я не люблю женщин вообще. Я очень люблю женщин. Я не люблю именно вас. Хотя не то чтобы не люблю – я вас не замечаю. Так тоже иногда имеет место быть. А теперь простите, мне пора. Он учтиво поклонился и направился к двери, рассуждая, во что именно ему обойдется такой прорыв откровенности, недостойный офицера одиннадцатого отряда. Иккаку накричит на него и будет прав. Иккаку всегда был прав. Не стоило все-таки ему опускаться до такого. Она женщина восьмого отряда. Она женщина капитана восьмого. Но сейчас высокая улыбчивая фигура Кьераку Шунсуя не только не пугала его, но и не вызывала никаких эмоций. Ему подумалось, насколько неудачливым нужно быть мужчиной, чтобы спать с женщиной не первый год и заставлять ее до сих пор ходить с потухшим взглядом. Она все еще читала статью. Пальцы ее дрожали. - Спасибо… - Она плотнее прижала к себе книгу, пряча лицо так, чтобы красные пятна на щеках не были заметны. - Спасибо большое. Она улыбалась. Совершенно вульгарно и непростительно. Напоминала ему ребенка, у которого забрали любимую игрушку. Напоминала ему изнасилованную старым другом школьницу. Напоминала ему Рангику-сан, когда та в пылу пьянки случайно вспоминала, что помимо вечного холода десятого отряда был в ее жизни еще маленький вечно вызывающий смех эпизод, пахнущий хурмой. Потом она подняла на него глаза и снова улыбнулась. Он предпочел бы, чтобы она обнажила занпакто, которого у нее никогда не было. Так они и расстались тогда. Потом он долго не видел высокой ее фигуры в переходах отрядов, замечая иногда только бегущие куда-то прочь ее следы: росчерк пера на приказе, свежий запах накрахмаленной накидки Кьераку, иногда плюшки в пухлых ладошках лейтенанта Кусаджиши. И никакой Нанао Исэ, как будто и не было ее – как неделю, месяц, год, жизнь назад. Но что-то уже успело измениться. Теперь он думал о ней, нечаянно, неаккуратно, иногда некрасиво, но думал, и это пугало его больше мощи собственного меча, больше возможности потерять когда-то свое место среди самых важных ему людей. А по ночам луна, разделенная полоской седзе, напоминала ему линию ладони самого одинокого лейтенанта Готей Сантай в тот самый момент, когда она прятала за стеклами свои красивые глаза. У нее, наверное, самые красивые глаза в Сейретее. Потому что только вечный самоконтроль и одиночество могут так оттенить длинные ресницы, так тонко выгнуть бровь и так затуманить чистоту зрачков. Попробуйте – убедитесь… Он убедился. Он сумел убедиться, когда на празднике в шестом отряде увидел ее, стоящую невдалеке от смеющихся девушек, спокойную и красивую, сводящей скулы холодом взгляда. Он тоже был красив и спокоен, но осознание того, что он обидел женщину, слегка теребило павлинье сердце. Ее сумочка уныло висела на запястье. Она ни разу не протянула руки, чтобы взять сладкую вату. Она не ловила золотых рыбок. Она не всматривалась в яркие цветы летнего фейерверка. Внешне обычная – но даже близорукому сердцу пятого офицера было видно, какая боль скрыта за толстыми стеклами ее очков. Стекло резало кожу, оставляло шрамы на сердце, нетронутым монолитом падало ему в ноги. Юмичике почему-то захотелось, чтобы капитан Кьераку поскорее напился, но он по законам бытия был на грунте. Пришлось подходить и извиняться – и дальше, по наклонной. … Она была горячей. Безупречно горячей, откровенно нагой. От нее пахло розовой водой, а волосы черным потоком струились по его обнаженной груди. Высокие ее груди касались старого шрама. Холодные ее пальцы проникали внутрь него, выискивая в нем остатки напыщенной женственности, разрушая стереотипы. Ее хакама были влажными, как ее глаза. Очки вместе с книгой летели в прикрытые фусума. И то, чего он точно никогда не сможет забыть, - это то, как она стонала, почти кричала, не скрывая ни удовольствия, ни желания. Похоть струилась у нее между пальцев, перевивала ее волосы, прозрачными горошинками застывала на взбухшей груди – эта похоть шла ей больше, чем все на свете толстые стекла. Юмичика много раз был с женщинами – но в первый раз его телом не просто пользовались, его впитывали, его вдыхали и проглатывали – а неземное удовольствие, которое он получал, казалось маленьким наказанием за расставание, которое первыми солнечными лучами улыбалось ему. Когда наутро Нанао Исэ проснется, он будет далеко, в собственной ванной, тщательно смывая прошлую ночь с тела и с души. Ему тяжело было в мире живых, где распахнутые окна всегда преграждают мутные рисунки стекол, но он дал ей достаточно времени, чтобы справиться со стеснением и совестью. Когда он вернулся, она снова спрятала свое сердце за стеклами очков. Она здоровалась, улыбалась, не стеснялась делать ему замечания, но ни грубость в общении с его отрядом, ни вульгарный цвет ее юкаты не могли причинить ему большего разочарования, чем равнодушие, святой ее грех. Она стала прежней – той, которую он не выносил. Следующий праздник расставил все по своим местам. Он не сдержался, а она снова впитывала каждый его поцелуй кончиками пальцев. Прижав его к осыпающейся стене прямо на задворках поместья Кучики, самая правильная мертвая женщина опускалась перед ним на колени, позволяя себе такие вольности, о которых думать стыдно – но приятно… Ее губы были горячими, а когда он проник в ее рот, почувствовал холод: Нанао ела мятный леденец с ароматом клубники. Потом они долго пытались привести себя в порядок, но ее запах преследовал Юмичику до самых фусума его покоев, а наутро одно упоминание о ней вызвало боль внизу живота, а от запаха клубники, которую ела Ячиру, начинала болеть голова и ноги сами несли его в сторону восьмого отряда. А ведь была еще ревность, которая сжимала голову в металлических тисках, едва он ощущал ее незримое присутствие за спиной своего капитана, ее главного мужчины, ее почти самой главной ошибки – главнее только павлинья яркость небес над старым храмом. - Скажите, я могу задать вам личный вопрос? – Она немножко откинулась назад, чтобы лучше видеть отражение красивого лица в зеркале, взгляд за толстыми стеклами стал мутным, непроницаемым. – Конечно, это всего лишь просьба, не более… - Задайте, но я могу вам не ответить… - Он практически не удивился: знал, что за этим последует. Она лежала голой грудью на холодных досках старого храма в Руконгае, одной рукой касаясь куска ткани, скрывающей ноги, другой стягивая очки с глаз. Двадцать девятая их встреча, настигнутая дождем… Юмичика нашел полуразрушенный храм, полный всякого мусора, на залитой тусклым светом площадке она казалась ему особенно красивой, особенно необходимой, особенной. Он привык думать о ней, как о чем-то строгом и незыблемом, в скучных черно-белых тонах – но кто сказал, что в двух противоположных гранях не может быть скрыто совершенство. Мягкие ее груди ласково ложились в протянутую ладонь, теплые ее колени не были сведены. Равнодушие – грех, но он по-прежнему не доверял ей ни на мгновение. Это немного по-женски, но Юмичика не стеснялся. Кто сказал, что только женщины имеют право не осознавать, что именно с ними происходит?.. Уже погружаясь в нее, как в теплую морскую воду на грунте, он услышал ее вопрос, слившийся со стоном, с раскатами грома, с собственным дыханием: - Вы любите меня?.. Он промолчал, потому что разговаривать в такие моменты было сложно, но она верно истолковала это молчание. Когда все закончилось, ее лицо снова стало непроницаемым. Своей книгой она очертила в пыли полосу между ними. Своими стеклами скрыла от него непрошеные слезы. И, как когда-то, много жизней назад, когда он впервые разбил ей сердце, спокойно встала и ушла. Но потом вернулась – и ее «Спасибо!» осталось некрасивой кровоточащей раной на груди. У нее по-прежнему не было меча. И у нее по-прежнему был дурной вкус. Но теперь он уважал ее. Высокая, стройная, она снова стоит на карауле навытяжку, а холодный ее взгляд скользит по темной форме шинигами, не задерживаясь на высоком красивом пятом офицере. Покарать ее, разбить толстые стекла, разорвать книгу, разнести старый храм… Как там говорится: не только женщины имеют право на забвение?.. Но забвения не наступало, а фусума продолжали закрываться за ней, отрезая ее от целого мира, от павлиньей яркости небес, от старого капитана, от самой себя. Ему бы пересказать то немногое, о чем у него болело сердце тогда, но Юмичика не находил ни слов, ни смысла – холод ее речи, белая пустота страниц ее книги и равнодушие, что есть грех. Когда она сбежит, оставив о себе только пару строк и привкус мятных конфет во рту, он не найдет в себе сил искать новые горизонты. Что-то надломится внутри, оставляя в сердце миллионы разбегающихся трещинок, некрасивые разводы – и старый шрам стал вдруг безобразным и совсем ненужным. Потом ему станет спокойно и хорошо, потом перед глазами снова ляжет потеками калейдоскоп обычной жизни. Рангику снова начнет выпивать, Шуухей – хвастаться подвигами. Волосы Ячиру не станут тусклыми, капитан не перестанет искать сильного противника, а связь между ним и Иккаку останется такой же прочной, как и много лет назад в Руконгае. Потом, может, кто-то расскажет о них потомкам, история их оборвана, у нее нет конца, как нет меча в самых красивых пальцах мертвой женщины. Ему все еще тяжело в мире живых, где распахнутые окна всегда преграждают мутные рисунки старых стекол – но как еще он сможет прижаться лбом – чтобы найти того, по чьим следам идет и пытается жить?.. Это немного по-женски. Это некрасиво и неправильно. Боги так не поступают. Но кто сказал, кто?.. - Скажите, я могу задать Вам личный вопрос?.. А звуки разбитого стекла останутся в прошлом.