Под металлической кожей

— Эй, Ичиго! — в нахмуренных бровях Йоруичи можно прочитать явное осуждение. В чертах её лица кроется немой намёк на то, что, если Куросаки сейчас же не поднимется и не перестанет валять дурака, его поднимут сами. Отнюдь не в деликатной форме. — Ты там заснул?! Ичиго всё же лениво подводится на ноги, подкашивающиеся от изнурительной тренировки, и бросает кроткое: — Я так похож на спящего?.. Шихоин с самодовольством хмыкает и решает оставить его одного. Её помощь пока здесь не нужна, от юноши, хоть и чуток подуставшего, и так неукротимо веет множественным течением реацу. — Так, ладно… — Куросаки становится в боевую стойку и воинственно направляет массив меча на близлежащий булыжник. В мгновение ока пустынное подземелье озаряется ослепительной вспышкой ярко-голубого пламени, и мощная Гетсуга раскалывает несчастный валун на две половины идеально ровным разрезом. — Отлично! — подытоживает Ичиго. Результат его вполне устраивает, техника отработана до беспрекословного совершенства, и он решает, что на сегодня достаточно. Его ладонь уже начинает уверенно наматывать бинт ножен на металлический бок меча, как вдруг Куросаки застывает, как вкопанный. Не то чтобы он был отъявленным чистюлей. Но вещи, которыми дорожил, берёг пуще зеницы ока. В том числе и свой занпакто. Точнее, особенно свой занпакто, собственную частицу души. Глаз ощутимо режет неопрятное пыльно-коричневое пятно, прилипшее к металлу в области основания рукояти. Ичиго, недолго думая, резко оседает прямиком на землю, скрещивая лодыжки, и кладёт свой меч на колени. На лице отображается хмурая сосредоточенность, пока пальцы методично стараются оттереть грязь от серой боковины. Но тут. Ичиго поражённо замирает, вытягиваясь в лице, будто его всерьёз оглушило громовым раскатом. Рука останавливает движение резко, как если бы кто-то нажал на стоп. «А?..» — проносится в голове отстранённая мысль после того, как его уши улавливают некий звук. Да, он определённо слышал, как внутри, в сознании, кто-то охнул. «Фу, блин, почудится же всякое…» — ведёт плечами Куросаки и затем вновь принимается за начатое. Подушечки пальцев торопливо елозят по пыльной кляксе, такой, оказывается, дерзкой и настырной, размазывая, растирая по гладкости металла. «Шик, шик», — скрежещут ногти. «Ммм!» — раздаётся в ушах. Ичиго неуверенно замирает уже с явной мыслью, что ему не кажется. Он напрягает слух, прислушивается, но сейчас в его голове лишь завывает ветер и слышится ропот бегущего перекати-поля. «Ладно… либо у меня галлюцинации от переутомления, либо…» Он хмыкает и кое-что решает. Грязный развод на блестящей поверхности меча будто немо кидает ему вызов, поэтому Куросаки вновь предпринимает то, что предпринимал ранее. Он проводит кончиком языка по пальцам, смачивая их в тёплой слюне, и продолжает. «Мамочки!» — тут же в явном блаженстве постанывает некто из разума, громко, чувственно, теперь чуть ли не одарив юношу глухотой. Ичиго лишь ухмыляется и решает, во что бы то ни стало, не останавливаться. Лезвие меча уже сверкает на солнце, словно мощнейший прожектор, натёртое чуть ли не до дыр. Но Ичиго сейчас интересует совершенно иное. Ладонь в грубой ласке скользит по металлу, оглаживая — назад и вперёд, вперёд и назад. Барабанные перепонки напрягаются в предвкушении, весомо ощущая еле сдерживаемый крик кого-то из души. И Ичиго не ошибается. После надсадного рваного вздоха в голове вновь раздаётся томительный стон. Голос будто хочет замолчать в явном нежелании его обладателя быть разоблачённым, но это у него получается плохо. С каждым движением широкой ладони, с каждым поглаживанием постанывание врезается в мысли Ичиго всё сильнее и сильнее. Голос странно дребезжит, звенит, как дрожащая пила, словно это на самом деле изнывает от ласки его собственный меч. «Так, ладно…. — как-то странно ухмыляясь, думает Ичиго. — Попробуем ещё кое-что...» Пальцы, на миг остановившись, осторожно ползут вдоль, кверху, и оказываются на изгибе, где начинается лезвие, в аккурат около рукояти. Шинигами, уверенно надавливая — настолько, что на коже остаётся небольшой следок — оглаживает это местечко ребром указательного пальца. «Нет, только не там! — тут же слышится умоляющее стенание, и Ичиго с улыбкой понимает, что да, там. — О, дьявол, нет… прекрати!» Думаете, Ичиго прекратил? Ха! «Что… что ты делаешь?! — в двойственном голосе из сознания явственно проскальзывает паника, когда Куросаки, не прекращая грубо оглаживать одной рукой боковину меча, потихоньку разматывает ленту бинта на лезвии. — Нет! Моя одежда!» Ичиго не может сдержать азартного хихиканья, чувствуя кожей напряжённую пульсацию собственного меча — тот дрожит, будто пружина, что находится под давлением. С каждым отрывистым движением рук металл всё теплеет и теплеет, хоть его никто даже и не думает раскалять огнём. Заигравшись (по-другому и не скажешь), Ичиго с силой вонзает остриё меча в грунт, становится рядом и сжимает в кулаке рукоять. Какие движения он после совершал этим самым кулаком, вероятно, догадаться несложно. Поступательные, если выражаться конкретнее. «Ох! Их! Ай! — чувственно выкрикивает голос под аккомпанемент каждого такого движения. — Х-хватит! М! М! Мо-моя шея!» Ступор в тот же миг пленяет Куросаки. «Шея? Ну, бывает, чуток не рассчитал…» — пожимает плечами Ичиго и затем скользит ладонями по всей ширине меча, постепенно приседая, опускаясь всё ниже и ниже. «Ну, Король, ты ещё пожалеАХ! Да! Да! Не останавливайся!» — кричит голос настолько громко, когда Ичиго игриво щекочет остриё, что невольно складывается впечатление, будто эта мольба личного занпакто слышится за многие метры. — Ичиго, что ты делаешь?.. — с осоловевшими глазами и в явной растерянности спрашивает Йоруичи, недавно проходящая мимо. Ичиго, распаленный, тяжело дышащий, с испариной и ярким румянцем на щеках, не обращая на неё совершенно никакого внимания, просто кричит: — Провожу эксперимент! — и продолжает усиленно натирать собственный меч где только можно и нельзя. — Во имя науки! Его старательность и запал влекут за собой весомый результат. После того, как он не придумал ничего умнее, как прислониться губами к металлическому боку собственного оружия, случилось нечто. Всплеск реацу вдруг всколыхнул атмосферу на тренировочном полигоне, пройдясь дрожью по каждому рецептору, по каждой ниточке нервов. Под затяжное блаженное «А-ах!» металл на миг засветился ярко-красным дрожащим свечением, обжигая теплом кожу ладоней. «Б-бака…» — с утомлённой лаской прошептал голос, когда этот неожиданный всплеск завершился так же резко, как и начался. Ичиго поклясться мог, что почувствовал, как его оружие устало расслабилось, словно и в самом деле было живым. Сам он перевёл дыхание, понимая, что тоже чуток подустал. «А теперь время подвести итоги…» — с улыбкой, малость зловещей и не предвещающей абсолютно ничего солнечного, думает Ичиго и усаживается на песке в медитативную позу.

***

Ожидаемое попадает в поле зрения тут же, как Ичиго решает посетить свой внутренний мир. Найти явно выделяющуюся фигуру среди этих тёмно-синих стен небоскрёбов, бездушного неба и облаков не составляет никакого труда. Пустой бессильно лежит на стене повёрнутого здания, тяжело дышащий, пьяно полуприкрывший веки и, кажется, совершенно изнеможённый, когда ухмыляющийся Куросаки оказывается рядом с ним. — Ну, это... — пытается, сглатывая вязкую слюну, выдавить из своей гортани он слова в ответ на пристальный взгляд карих глаз. — Помнишь, я говорил тебе, что я Зангетсу? Так вот... Ичиго скрещивает руки на груди, когда в его сторону выкрикивают злостное и с апломбом: — Зангетсу — это я, мать твою! Я, чёрт тебя подери! Твой грёбанный меч! Твой занпакто! Видеть раскрасневшегося, утомлённого и почти полностью обнажённого Пустого, что лежит в своей скомканной униформе, как на белых простынях, Куросаки невыносимо забавляет. Поэтому на раздражённый возглас «Я живой! Поэтому мои ощущения полностью на твоей совести!» он лишь выуживает из-за спины меч. Один его палец вновь очерчивает извивистый изгиб около рукояти, и ядовитый поток угроз, стремительно стекающий с губ Пустого, внезапно прерывается кротким «Ой!..» Белый прототип рыжего вдруг томительно кривится, зажмурившись, и невольно вскидывает бёдра. Белая ткань развязанных хакама в области паха многозначительно топорщится, и Пустой как-то жалобно вскрикивает своё: — Сукин сын! — Ну, я бы не спешил так называть того, кто приносит мне удовольствие, — с бесстрастным спокойствием тянет Ичиго, усаживаясь рядом на присядках и вальяжно умостив локти на коленях. Пустой задыхается словами от такой наглости. — Удовольствие?! — тут же, в ярости сверкая ярко-жёлтыми радужками, взрывается упрёком он на самодовольную улыбку, что расползается по лицу шинигами. — Я тебе расскажу, какое это было удовольствие! Сначала ты чуть прореху не протёр в моём бедре, вот, прямо здесь! — мертвенно-бледный палец с чёрной пластиной ногтя воинственно указывает на внутреннюю часть бедра. — М? Где-где, прости? — с наигранной непонятливостью переспрашивает Ичиго. — Вот здесь? И его ладонь аккуратно ложится на чувствительное местечко согнутой ноги, отчего Пустого словно током прошибает. Вскрикивая тоненькое «Ик!», он с резкостью вздрагивает, и его снежно-белые волосы тут же встают дыбом, будто сейчас его ошеломило нечто невероятно ужасающее. — Убери руку, извращенец! — он с силой стряхивает ладонь Куросаки со своего бедра. — А потом... потом ты нагло раздел меня и начал обхаживать, как последнюю шлюху! — Разве тебе не понравилось? — жарко шепчет Ичиго в ответ на обидчивые жалобы Зангетсу. — А? — Э-это... это не имеет значения! — как-то странно отведя взгляд, выпаливает Пустой наперекор ичиговым словам. Он хочет сказать ещё кое-что в своё оправдание, но сразу же неуверенно смыкает губы, когда самодовольная физиономия Куросаки оказывается точно около его лица, нос к носу. — Я не знаю точно, где тебя трогал...— интимно шепчет Ичиго, и шальной взгляд всё говорит за него. — Поэтому буду тебе благодарен, если мне удастся узнать тебя получше. Ладонь вновь скользит по металлическому боку меча с иной стороны, нежели лезвие, и по торсу Зангетсу мурашками пробегается необычный, но приятный холодок. — Расскажи мне, как ты хочешь, — в светло-шоколадного оттенка глазах пляшут черти, будто злобная и непоседливая натура Пустого заразна и может иметь побочные эффекты. — Ведь отношения шинигами и занпакто строятся на доверии и взаимоизучении... Палец с нежностью оглаживает бугорок на рукоятке, но Пустой почему-то на это лишь странно кривится, словно пытается подавить в гортани настырный смешок. — Да, но при этом необязательно трогать мою подмышку! — ядовито бросает он, и Куросаки, которого малость передёргивает, тут же отдёргивает руку. — И… и целовать при этом тоже не обязательно… Теперь Ичиго на все сто процентов понимает, что явился сюда не зря. Он может поклясться всем, чем угодно, даже собственным рыжим цветом, что сейчас перед ним происходит редчайшее явление. Пустой в стеснительности опускает взгляд своих необычайных глаз, легко надувает щёчки и до невозможного мило краснеет. — О, тебя так смутил мой поцелуй? — с ухмылкой спрашивает Куросаки, всё не зная, как сформулировать вопрос о том, куда именно этот поцелуй пришёлся. — Моя щека не забудет его никогда, — с непроницаемым холодом отвечает Зангетсу, и Ичиго не может сдержать облегчённого вздоха. — Так или иначе… — юноша подводится на ноги и разминает болезненно затёкшую поясницу. — Тебе нужно одеться. Ты, кстати, всегда раздеваешься, когда я обнажаю меч? Пустой, что сейчас забавно пытался прикрыться собственной одеждой, словно дамочка в бане, окатил Ичиго настолько злобным взглядом, что того чуть ли не свалило. — Нет, дубина, только тогда, когда ты преднамеренно разматываешь ножны! — зрачки Зангетсу явно излучают инфракрасные невидимые лазеры, которые вот-вот прожгут во лбу Куросаки дыру. Ичиго это не очень-то нравится. Поэтому он вновь с пошлостью оглаживает изгиб у основания лезвия и, не смея отвести дерзкого взора от вмиг покривившегося Пустого, жарко приникает губами к рукоятке. По всему внутреннему миру затяжным эхом разносится сладкое «Дура~ах!».