!Берегись

      Его зовут Пётр. Пётр Великий Мыслитель, как он любит представляться под настроение, смущая собеседника неожиданно живым и ясным взглядом. Нет, разумеется, он ещё не древняя развалина, которую можно не брать в расчёт, хотя так часто поступают с пожилыми людьми. Пётр — крепкий старичок, чем-то немого похожий на лешего. Густые кустистые брови нависают над глазами, только что не перекрывая обзор, чёрная в седую крапинку борода заплетена в неопрятные косички, спускающиеся на грудь — это в двадцать первом-то веке!       Подмосковный леший, «старичок-лесовичок», продаёт летом яблоки и ягоды, осенью — собранные в ближайшем лесу грибы, зимой раздаёт на улице листовки, промерзая до такого состояния, что жёлтые, прокуренные зубы не просто стучат, а клацают, как у тощего, одичавшего пса. Штопаная-перештопанная курточка плохо защищает от морозов, так что иногда ему приходится заходить в помещение.       Удобнее всего, конечно, посетить церковь, расположенную аккурат через дорогу от постоянного места работы, но Пётр почти никогда этого не делает: стыдно. Прихожане слишком часто принимают его за бомжа, нищего попрошайку, который пришёл в дом Божий, надеясь на помощь. Они предлагают деньги или, реже, что-то из не скоропортящихся продуктов, вежливо улыбаются и неизменно лучатся искренним состраданием, хорошо подходящим, чтобы скрыть подсознательную радость тому факту, что сами не вынуждены стоять с протянутой рукой.       А Пётр гордый. У него мало что осталось кроме болезненного чувства собственного достоинства, так что терпеть чужую жалость — в кубе невыносимо.       Но не ругаться же с этими, в общем, неплохими людьми перед ликом Божьей Матери! Так что обычно Пётр, устало переставляя ноги, бредёт вниз по улице до ближайшего торгового центра. Если гололёд, то, конечно, оскальзывается и смешно размахивает руками, чуть не падая. Он почти не обижается на брезгливые высказывания про алкоголизм, бросаемые прохожими; они ведь не знают, что калоши совсем стёрлись и не позволяют нормально идти.       Пётр — мыслитель. Сократ, и тот, наверное, заблудился бы в бетономешалке современности, а вот «лесовичок» ничего, держится. Люди чувствуют себя неловко под пристальным взглядом ярко поблёскивающих серо-зелёных глаз — им кажется, что Пётр заглядывает прямо в душу, считывает мысли с коры головного мозга. У кого нет внутри сокровенных гадостей, которыми не хочется делиться?       Сам Пётр не верит в чтение мыслей и не плюётся через плечо, увидев чёрную кошку. Перед его глазами бегают причины и следствия человеческих поступков, а ещё изредка формулы. Три закона Кеплера, периоды обращения, первая космическая.       Ах да, раньше, прежде чем стать «лешим», дворовым философом и просто старым человеком в потёртой одежде, Пётр был физиком — и неплохим. Хотя у него никогда не выходило играть первую скрипку, посильная лепта в общем труде оставалась достаточно значительной.       Шла научно-техническая революция; все верили, что через считанные годы человечество откинет рамки возможного ещё раз, не просто поднявшись в космос, а прочно там обосновавшись. Пётр тоже верил, только рамки отодвигаться упрямо не торопились.       Раскол, который потом назвали развалом, произошёл раньше.       Когда ушёл под землю один из полюсов, весь мир затрясся в лихорадке, щёлкая от ужаса метафорическими волчьими клыками: «Разодрать, разорвать, уничтожить!» В общем хаосе и сумятице старые идолы втаптывались в грязь, как правило вместе с теми, кто пытался за них удержаться.       Тогда Пётр развернулся и ушёл за борт. Навсегда.       Огромная страна рассыпалась по кусочкам, как вавилонский народ, получивший в кару разделение языков. Но, в отличие от рвущейся к небесам башни, Третий Рим устоял. Устояли люди?       История Петра же... Хотя, какая там история? Вечерами он запирается в крохотной комнатушке общежития, садится в ветхое кресло, подобрав под себя ноги (от пола тянет), и, обжигаясь, глотает неподслащенный дешёвый чай.       В комнатке пахнет сыростью и плесенью, побелка на потолке давно осыпается, до чего никому нет дела. В ней нет телевизора или, тем более, компьютера; отсутствие нормального освещения не позволяет Петру взять в руки даже книгу, хотя бы библиотечную. В конечном итоге, единственным развлечением остаётся беззвучное созерцание. Достойное занятие для Великого Мыслителя.       Пётр сидит, уставив пронзительный взгляд в стену, где между двумя полосками аляповатых обоев проглядывает предыдущий слой, старые газеты, и глухо шепчет вечер за вечером:       — Здесь, за окном, пылает Третий Рим... - голос надламывается, дрожит и тревожно замирает на истеричной ноте расстроенной скрипки.       Раньше, при горячем наборе форм для печати, в чернила попадал свинец. В свинцовых буквах Петру чудятся прошедшие десятилетия, тёмные и жуткие. Повторяющиеся в сегодняшнем дне, как в кривом зеркале.       Ему кажется, что стихшее было эхо опять усиливается монотонным перестуком гранёных слов — не враз, как прежде, а медленно, обманом захватывая умы и сердца. Как трупный яд, гарь и дымы с самых дальних окраин тянутся в единственном направлении: к центру, вытравливая из воздуха морозную свежесть.       Пётр засыпает, и ему снится, как кто-то с широкой улыбкой призывает к революции. Кто-то другой, не он сам и не его ближайшие (ныне покойные) знакомые. Призывающего некому остановить, потому что старые вожди лежат по своим мавзолеям, а новые слишком заняты паутиной лжи, неумелой пропаганды и недоговорок.       Его, Петра, народ упился крови, алой, как знамёна с молотом и серпом, залился ей. Народ устал. Но за уставшими и покорными всегда приходят новые, несогласные. Там, во сне (или наяву?), снова маршируют молодые. По мостовым, по площадям. Кварталами, от города к городу. Они рычат, как дикие звери, а на знамёнах неоновой вывеской горит слово «свобода». Свобода слова, совести, рассудка, сексуальной ориентации... Безграничная, утопичная.       Пётр спит и видит свой сон, а потом он проснётся и снова поползёт на улицу в поисках заработка, терзаясь попеременно отрицанием прошлого, страхом грядущего и безразличием-безысходностью. Он уже ни в кого и ни во что не верит, подмосковный «старичок-лесовичок», а особенно не верит в будущее. Он сломался.       Только вот Третий Рим... Устоял.