Эскапизм

Данте рубит наискось, удерживая рукоять обеими руками — или так, или Мятежник улетит нахуй. Тупицы боятся дыхания смерти. Но бояться стоит холода бессилия: когда немеют пальцы, когда бьёт тремором, когда ходит челюсть и когда адски клонит в сон. Смерть заботливо забирает, а бессилие — бессилие прикончит исподтишка. Накатывает всегда незаметно, как осенние холода, закрадывается под куртку и заставляет кровь густеть. И вроде не первый год жизни: пора привыкнуть к правилам смены сезонов. Но Данте каждый раз вывозит чуть ли не на последнем вдохе. Вот он на пике, а вот пики уже в нём. Скальп гнева шмякается на асфальт — ровным срезом желейных извилин кверху. Напоследок когтистая лапа сносит Данте с ног. Мятежник растворяется. Шрам на спине обдает жаром. И Данте по инерции влетает спиной в мусорные баки — прямиком в ноябрьскую ночь на окраине Лимбо-Сити. Чертовски далеко от дома. Данте видит звёзды. Зелёно-жёлтые выхлопы завода Вирилити до сюда не дотягиваются. Валяясь на выломанных из баков кусках пластика и мусорных мешках, Данте смотрит вверх и думает: бля, небо на окраине ахуенное, но чёрное — хоть глаз выколи. Интересно, откуда он знает, что ковш — это большая медведица? Выплёвывающие кровавые сгустки борозды от когтей гнева блестят в свете термоядерных реакций. Звёзды за сотни и сотни световых лет всегда были, есть или будут. Прямо как Данте и рамсы с демонами. Мышцы ног сводит судорогой — встать Данте даже не пытается, выдыхает клубы пара и думает: сука, даже позвонить некому. Да и если бы было — половину телефона демон откусил вместе с бедром. Хорошо, что симка цела. В конце концов, той симпатичной официантке, которая подсунула свой номер на салфетке вместе с чеком, Данте ещё не позвонил. Где ближайшая станция метро, Данте в душе не ебёт. И где наскрести сил, чтобы подняться, не ебёт тоже. Нечто сталкивает мусорный пакет с крышки бака. Тишина городской окраины разбивается звоном стеклянных бутылок. Прогнувшись в пояснице, Данте выхватывает Айвори из-за спины и сдергивает затвор о целое бедро. Под свободной рукой едва подсхватившаяся рана на груди вновь начинают кровить. От боли Данте шипит. Нечто шипит из в тёмного угла в ответ. Только не очередной гнев, думает Данте, только не снова в Лимбо — это уже нахуй не смешно. Всё ещё шипя, грязное тощее нечто трусит полубоком по лужам в его сторону. И, слава кому-то там, Данте не стреляет, потому что брать на душу грех в виде размазанного по асфальту котёнка — это последнее, что он сегодня хотел бы. Последнее после очередной тусовки в Лимбо, конечно. Данте прячет пистолет, смывает кровь в ледяной луже и протягивает руки к нечто — ладони горячие от рукояти Мятежника — котёнок протискивается между них, как сосиска в хот-дог, и тут же начинает вибрировать со звуком неисправного карбюратора. Данте смеётся. Потом кашляет кровью. А потом снова смеётся, но потише, чтобы не выплюнуть лёгкие. — Привет, дружочек. Как зовут? Данте поднимает котёнка на уровень глаз и досадливо клацает языком — на адреснике только имя. Клауд. Что ж, облачко скорее похоже на грязную грустную тучу. Котёнок не весит почти ничего. Данте сажает его в карман плаща и поднимается на ноги — не с первой попытки и даже не со второй, но повезло, что бог любит троицу. Колени подкашиваются, поэтому Данте упирается кулаком в кладку дома. Радует одно — бывало и хуже. О том, что бывало и лучше, он старается не думать. Котёнок в кармане возится, высовывается наружу. Данте нажимает котёнку пальцем на макушку, отправляя его обратно вглубь кармана. У котёнка розовый влажный нос. Данте улыбается. Застрявшая между трехэтажек круглосутка, отражаясь в лужах сырого асфальта, горит в два раза ярче. Последний оплот перед голодным холодным обмороком. Да и впалым бокам нечто котячьи консервы, наверное, не помешают. Прежде, чем тяжело ввалиться в дверь плечом, Данте замечает на витрине листовку с напечатанной фотографией и номером телефона, начерканным поверх масляным мелком. «За вазнограждение». Данте срывает листовку. Фурин над дверью будит задремавшего за кассой парня. Попав в тепло, карман снова начинает шевелиться. — Воу-воу, стоп! — Данте вскидывает ладони, и парень за кассой убирает руку с тревожной кнопки. — Это костюм, если что, и типа бутафория. Мы тут клип с друзьями снимаем неподалёку. — А что за группа? — «Заебавшиеся вусмерть». Я попрошу подбросить тебе пару кассет. Не подскажешь, где Пайн Авеню и ближайшая станция метро? — Данте кидает листовку на стол и раскрывает карман. — Я тут кое-кого нашёл, пока курил. И, слушай, у тебя нет лишней коробки? Уперевшись локтями, парень перегибается через кассу и заглядывает в карман, хмыкает. — Спасибо, что не хуй и не наркота. — На футболке у парня бейдж — «Дейв». — Подожди минуту. — Спасибо, Дейв. Дэйв прогружается со скрипом — сон его до конца не отпустил, как и трава, которой тянуло из подсобки. — А. — Он стучит по бейджу. — Это моего дяди. — Тогда?.. Дейв толкает языком лабрет под губой и щёлкает пальцами, подключаясь к реальности. — Тоже Дейв. Просто он — Дэвид, а я Девон. Хмыкая, Данте наваливается на столешницу, чтобы не отстать от ног. Бейдж на футболке Дейва закрывает «т» в «Панк мёртв». Данте кивает на принт. — А разве панки не умирают? — Панки умирают. Все умирают. Но панк — это другое. Панк мёртв. То, что мертво, умереть не может. Из этого следует, что панк по-настоящему умереть не может, а вот мы все — да. Попытка сделать живым то, что изначально было мёртвым, — очередная уловка капитализма, понимаешь? — Чел… — Да. — Дейв отрицательно качает головой. — Я в говно, я знаю. — Коробка, если не сложно. — Блядь, точно. Секунду. Дейв исчезает за прилавком и появляется с коробкой и полотенцем. Котёнок переезжает из кармана в коробку. Данте и Дейв нависают — котёнок доверчиво смотрит то на одного, то на другого и скорее пищит, чем мяукает. Котёнок пыльно-серый, но бока у него — розоватые. — Слушай, по-моему, он должен быть белым. — Дейв чешет котёнка за ухом; тот отвечает на ласку мурчанием. — Он не ранен? — Не, это моя. В смысле… моя… бутафорская. Они смотрят друг на друга с минуту. Со дна коробки доносится возмущённый писк, и всё внимание вновь переключается на котёнка. Дейв протягивает Данте пачку влажных салфеток и пока оттирает полотенцем от котёнка грязь и кровь, Данте оттирает грязь и кровь с пальцев и ладоней. — Дай мне банку Вирилити и тех сэндвичей. — Если ближайшее время он что-то не сточит, о быстром восстановлении можно забыть. — И консервов для кошек каких-нибудь. И за полотенце. Сколько? Данте хлопает по карману джинс, нащупывая бумажник. Слава порубленным в фарш гневам, на месте. Было бы обидно потерять бесчестно украденные. — Нисколько. Хорошие поступки должны вознаграждаться — не свыше, так нами самими. Завёрнутый в полотенце котёнок залипает и клюёт розовым носом в ворс. Чёрт знает почему, но Данте тут же понижает голос до шёпота: — Пиздец, какой жалкий. — Да, на тебя похож. Данте вскидывает бровь. На лбу лопается струп, и глаз заливает кровью. Его на мгновение ослепляет красной пеленой. Дейв неразборчиво бубнит что-то себе под нос и кидает в Данте ключом с жёлтой пластиковой биркой: «Только для персонала». — Вообще я не должен, но иди. Дверь вон там. — Он кивает в конец магазина. — Только не оставляй за собой срач. Из уборной Данте возвращается если не тем, кто может жить, то точно тем, кому жить хочется. Дэйв забирает ключ и кивает на коробку. Котёнок, спрятанный от забот и бед мира в полотенце, дрыхнет, кажется, самым крепким из котячьих снов рядом с парой банок консервов. Данте улыбается. Протягивая пакет, Дейв объясняет, как добраться до Пайн Авеню. Прежде чем подхватить коробку, Данте записывает номер на одной из визиток на прилавке. — Будут проблемы с кем-то — позвони. Спроси Данте. Он поможет. — Думаешь, если позвонить Данте, он согласится дунуть? — О, он будет «за». — Открыв дверь, Данте оборачивается через плечо. — Спасибо, Девон. На прощание Дейв салютует двумя пальцами от виска и падает в кресло, роняя голову на прилавок. Ноябрьская ночь встречает свежестью — дышится на окраине и правда легче. Возможно, дело в обновившихся с регенерацией лёгких, не засранных тремя пачками сигарет в день, но хочется верить: сюда гниение центра дотянуться не смогло. Данте удобнее перехватывает коробку и, ступая по лужам, исчезает в темноте. До Пайн Авеню — квартал. Когда Данте опускает коробку на лестницу перед входной дверью под цифрой три и нажимает на звонок, котёнок сопит и ворочается в полотенце. В одном из окон на втором этаже таунхауса загорается свет — затем загорается в соседнем окне, цепочкой перетекает со второго этажа на первый. По лестнице суматошно несутся шаги. Вслед им кричит женский голос: — Сэнди, нет же, постой, стой! Сейчас же! Дверь номер три распахивается настежь — оранжевый свет заливает улицу. Маленькая фигура едва дотягивается до ручки, озирается по сторонам, не сразу замечает коробку. — Мама! Мама, он здесь, Клауд здесь, мама! Он вернулся! Свет вспыхивает ещё в нескольких окнах таунхауса. Сонные люди высовываются наружу. Навалившись на неработающий фонарный столб плечом, Данте качает головой и заглядывает в пакет: четыре сэндвича, три банки сока, лакричные палочки, несколько жвачек, бинты, пластыри, влажные салфетки, две пачки сигарет, зажигалка и, кажется, что-то ещё, но в темноте Данте рассмотреть не может. Грудь до сих пор саднит и кровит, пальцы ватные да и ноги тоже, но бессилие отвалилось, как ледяная корка с деревьев с первыми лучами солнца. Данте поворачивается спиной к северу и шагает на юг, в сторону метро. Все псы попадают в рай — все коты сбегают из ада.