Доверие цвета льда

      Хоук любил такие дни: тихие, размеренные, словно бы погруженные в янтарь времени, – он любил такие дни, когда никто не писал писем, когда никто не просил и не требовал его помощи, когда никто не кричал о нависшей над Киркволлом угрозе, которой, может, и не было вовсе. Но нет, Гаррет Хоук никогда, ни в коем случае не сказал бы, что он домашний человек, а если бы и сказал, то осмысленно солгал бы. Гаррет любил приключения, любил этот мир и капризы этого мира, любил ощущение боевого азарта и чувство струящейся по венам магии, любил вес обещанного золота в руках и затяжные кутежи в «Висельнике» после удачного выполнения задания. И все же, какой-никакой, а отдых требуется даже самым закаленным героям, любому человеку нужно хотя бы немного времени для того, чтобы что-то переосмыслить, что-то решить и, быть может, даже продумать кое-какие планы на ближайшее будущее.       За прозрачной гладью узкой бойницы окна сгущалась пронизанная оттенками синего и фиолетового густая чернота ночи, темная настолько, что создавалось впечатление, будто над Городом Цепей раскинул свои широкие крылья древний, как мир, Лусакан. Хоук, прикрыв глаза, из-под ресниц наблюдал за незатейливым танцем огненных языков в разожженном камине и просто наслаждался непривычной ему умиротворенностью момента, прислушиваясь к треску пожираемых пламенем поленьев, смутному шуму извечно беспокойного Киркволла и едва слышному, размеренному сопению того, кто лежал рядом с ним, едва ощутимо, несколько нерешительно прижавшись спиной к широкой груди ферелденца. Пальцы Гаррета, мягко огладив покатое плечо, спустились ниже, медленно и едва ощутимо проходясь по коже, скользя по витым, изогнутым линиям белесых клейм до самого запястья.       — Хоук, если будешь продолжать в том же духе, то скоро затрешь меня до дыр, — положив свою руку поверх руки самого Гаррета и неспешно перевернувшись на спину, произнес Фенрис и посмотрел на своего «чуть больше, чем просто компаньона» присущим только ему спокойным, с проблеском насмешливости взглядом. Мужчина, натянуто улыбнувшись, неуверенно пожал плечами, всем своим видом выражая факт того, что он и сам не заметил, как такое произошло. На самом деле Гаррет прекрасно знал о закрытой натуре Фенриса, знал о том, как он не любит, когда кто-то нарушает зону его комфорта и, само собой знал, что тевинтерец не переносит слишком пристального внимания к своим клеймам, которые сам, по понятным причинам, ненавидел. Но в тоже время Хоук знал и о том, что ему, как не последнему человеку в жизни Фенриса, дозволено чуть больше, чем всем остальным, чем он, время от времени, и пользовался, словно испытывая далеко не железное терпение эльфа.       — Скажи, если считать по десятибалльной шкале, насколько ты доверяешь окружающим? — неожиданный вопрос тевинтерца заставил слегка напрячься и нахмуриться. О прямолинейности Фенриса Гаррет знал не понаслышке, а посему вариант скрытого подвоха отклонялся как невозможный в принципе, и все же было что-то странное в этом взятом словно бы из ниоткуда вопросе. — И насколько ты доверяешь мне лично? — пронаблюдав за искренним недоумением, отразившимся на лице Хоука, дополнил эльф и наконец замолчал, пристально наблюдая за дальнейшей реакцией сопартийца и ожидая его ответа.       — Окружающие бывают разными, Фенрис, но если считать в целом, то, думаю… на пять-шесть баллов, — смотря куда-то под потолок, медленно начал Хоук. Задумчиво пожевав губами, он перевел взгляд на лежащего рядом тевинтерца, прищурился, словно бы оценивал его, и, кивнув головой своим соображениям, закончил мысль: — а тебе, думаю, на восемь с половиной, — с мягкой, беззлобной усмешкой на губах отозвался Хоук и, подтянувшись, сел, откинувшись на резную спинку кровати. Фенрис, медленно, с несколько опасной грацией поднявшись на руках, подался в сторону и, перекинув ногу через бедра Гаррета, чуть поморщился, чувствуя, как по-хозяйски маг положил ладони ему на талию, удобнее устраивая на своих бедрах и явно намеренно проводя подушечками больших пальцев по коже так, чтобы задеть рельефные линии лириумных клейм.       — Почему только на восемь с половиной? — с наигранным недовольством в голосе поинтересовался эльф, обхватывая пальцами руки Гаррета, неспешно поглаживая тонкую кожу запястий и не отводя от него светлоокого, заинтересованного, как у большой кошки, взгляда. Хоук, сохраняя пропитанное подозрительностью молчание, мягко высвободил свои руки из слабой хватки тевинтерца и подался вперед, теперь уже обнимая эльфа и плотно прижимая его к себе.       — Скажи сразу, чего ты добиваешься, Фенрис? — глядя снизу вверх, чуть щуря темные глаза, вкрадчиво и негромко поинтересовался Гаррет, не желая растягивать этот театр одного актера. Ему хотелось просто отдыхать: смотреть на огонь, думать о былом и о будущем, прислушиваться к умиротворенному сопению того, кто подозрительно быстро стал практически родным, а в итоге он наслаждается игрой в полунамеки. Хоук тихо фыркнул при мысли о том, что подобные «игры» имеют свойство растягиваться на непозволительно долгий срок.       — Хочу проверить, был ли ты искренен. Ты же ведь знаешь, как я не люблю ложь, — улыбку на лице Фенриса можно было бы назвать обаятельной, если бы она не была столь похожа на оскал животного, решившего поиграть с уже пойманной жертвой. Впрочем, спустя мгновение эльф смягчился и расслабился. Обведя узкими ладонями плечи сопартийца, тевинтерец щадяще надавил на них, призывая Хоука откинуться обратно на спинку кровати, что тот и сделал, теперь смотря за блондином с долей заинтересованности и заинтригованности. Интерес сменился страхом в тот момент, когда рука Фенриса, находящаяся в опасной близости от груди Хоука, мягко запульсировала голубовато-синим сиянием. Несмотря на годы тренировок и цельнометаллическое самообладание, Хоук, как и всякое живое существо с дееспособным инстинктом самосохранения, всем телом вжался в кровать, инстинктивно отстраняясь от руки клейменного.       — Ты боишься, Хоук. Страх – это одна из составных недоверия. Ты все еще уверен, что доверяешь мне практически полностью? — в размеренном и спокойном голосе Фенриса не было и намека на насмешку, ничего такого, что выдало бы его желание просто учинить над сопартийцем злую шутку, о которой потом не зазорно было бы рассказать в «Висельнике». Его взгляд, внимательный и холодный, жег кожу чрезмерной пристальностью. Только сейчас Хоук понял, что Фенрис хочет сделать нечто такое, о чем потом будут знать только они оба и никто больше.       — Я всегда уверен в своих словах, Фенрис, — вскинув голову, произнес маг в тот момент, когда эльф, почти разочаровавшись, чуть было не отпрянул. — Я доверяю тебе, — Хоук аккуратно, самыми кончиками пальцев прикоснулся к колену мечника, несколько натянуто улыбнулся ему и, глубоко вздохнув, прикрыл глаза, всем своим видом выражая покорность и готовность ко всему.       Грудь на мгновение словно обожгло холодом, липким, всепроникающим, растекающимся по крови с убийственностью эссенции демонического яда. Этот холод, потусторонний, подернувший сознание рябящей сетью потерянности, заставил едва ощутимо вздрогнуть и нервно повести плечами назад, сильнее вжимаясь затылком в деревянную спинку кровати. Гаррет чувствовал течение лириумного света под своей кожей, чувствовал всем своим существом, как сконцентрированный сгусток чего-то не материального, но все равно ощутимого проникает все глубже, зарываясь под его кожу, под его мышцы, въедаясь в волокна его мяса и пронизывая кости странным, необъяснимым холодом. Хоук, при всей его многословности, не мог подобрать тех самых слов, которые описали бы то, что он чувствовал в тот момент, пока рука тевинтерца все глубже и глубже, с почти пугающей медленностью погружалась в его плоть. Он боялся открыть глаза.       — Я чувствую его, — тихим, почти благоговейным, с долей восторженности и зачарованности шепотом произнес мечник, — твое сердце. Я его чувствую, — Хоук, напряженный и сконцентрированный, медленно, с опаской приоткрыл глаза, смотря на свою грудь, на то место, где их кожа сплавлялась, образуя пугающее целое. Это – куда страшнее, чем не глядя падать на подставленные руки товарища. Это – нечто другое, совершенно внеземное, абсолютно странное и в тоже время в этом жесте, обычно пугающем и кровавом, сейчас не было никакого злого умысла. Фенрис, склонившись ниже, глядя в глаза сопартийца, чуть сжал руку, прикасаясь к стенкам суетно бьющегося органа, медленно проникая в него, неспешно наполняя его холодом, окрашенным в оттенки сини и кобальта.       — Думаю, что теперь я доверяю тебе на пятнадцать из десяти, — севшим, с отзвуком нервозности голосом констатировал маг и приглушенно хмыкнул, вновь закрывая глаза и облегченно выдыхая в тот момент, когда Фенрис, все с той же медлительностью и сдержанностью, убрал руку.       — Все хорошо? — не без беспокойства поинтересовался он у Гаррета, который, все еще несколько обескураженный всем произошедшим, не открывал глаз, пытаясь поймать отзвуки того, что испытывал только что. Он все еще не мог найти подходящего слова, да и не думал о том, что такое вообще существует.       — Это было… странно, я не знаю, что еще сказать, — он поднял взгляд вверх, всматриваясь в искаженное беспокойством лицо мечника, который, услышав эти слова, улыбнулся уголком губы. Хоуку не надо было говорить, чтобы быть понятым, за него говорили его глаза, его взгляд, каждый его неосознанный жест и реакция тела.       — Я никогда такого раньше не делал. Не с… добрым умыслом, во всяком случае, — вновь с удобством расположившись в объятиях мужчины, задумчиво протянул Фенрис, упершись лбом в широкую грудь, кожей чувствуя успокоившееся биение чужого сердца, сердца, которое в буквальном смысле доверили его рукам – одно только это уже стоило многого.       Гаррет лишь тихо, беззлобно хмыкнул и невесомо, успокаивающе поцеловал покатое плечо тевинтерца. Ему казалось, что слова сейчас будут неуместны. Он все еще не мог осознать произошедшего, все еще не мог до конца принять этого, но почему-то испытывал странное умиротворение. Одно лишь Хоук понял точно: после этого вечера и до самого конца, что бы ни случилось, для него доверие будет окрашено в оттенки льда и неба.