Немного крови в холодной воде

- Скажи мне… Это может быть слишком проблемно? Шикамару мимолетно ослабил хватку и тяжело оперся поясницей на сгиб кухонной тумбочки – тлеющая сигарета, по привычке зажатая между средним и указательным пальцами, легко накренилась, и Ино, скептически хмыкнув, преувеличенно безразлично отвернулась, чтобы поспешно скрыть, насколько же ей нравится этот его жест. Всегда нравился – Шикамару не сводил с ее лица пристального напряженного взгляда, позабыв стряхнуть в стоящую рядом тарелку осыпающиеся крошки пепла. Ино улыбнулась и нагло, почти с вызовом заглянула ему в лицо, по-кошачьи, с придушенной злостью щуря некрашеные голубые глаза: - Если для тебя проблемным является иногда даже просто глаз открыть или повернуться на другой бок во сне, что можно говорить об этом? Что взять с вас, Нара: и отец, и сын в одну и ту же реку… - Шикамару скорбно вздохнул, мастерски делая вид, что не понимает, о чем она говорит – Ино продолжала строить из себя самодовольную стерву, но он заметил: покусывает-облизывает поспешно нервные губы, сжимает-скрючивает оцепеневшие пальцы на сложенных крест-накрест руках. Красивая. Ками-сама, какая красивая... Беспечно вздыхает, наигранно весело всплескивая ладонями по согнутым коленкам, порывисто поднимается на ноги, отсвечивая неприкрытой широкой улыбкой – и ничего не беспокоит ее, не гложет, отлично, прекрасно, да просто замечательно всё… Как всегда лучше всех… - Не вижу причин для такой кислой морды, Шикамару. Он – ребенок, у детей это часто происходит, учитывая еще и то, что от моего бешеного обаяния равнодушным никто не останется… Улыбнись, Шика, радуйся, что у твоего сына такой прекрасный вкус в выборе женщин… Засмеялась…Громко, заливисто, ничуть не натянуто – никто бы не заподозрил подвоха, будь в этой комнате некто иной, чужой, любой другой, - но здесь был он, он, и только он, а значит все было плохо, плохо, так плохо и проблемно, как не было уже давно… И правда, что такого, на самом деле, ну что?? - Он сказал Темари, что женится на тебе, как только станет джонином и сможет тебя обеспечивать. Темари, понимаешь, Ино, не мне, не матери, не Чоджи – Темари. У нее был такой взгляд, будто она привидение увидела, весь день, пока я не заметил, что она трет одну и ту же полочку тряпкой полчаса подряд, не отрываясь. А потом показала открытку. Она подумала, что он написал ее какой-то девочке, как Иноджин Чочо на днях – а потом прочитала… - Шикамару осекся и требовательно подловил ее плывущий, размытый взгляд, продолжив лишь тогда, когда она рассеянно и почти недовольно обратилась в слух дальше. – А когда… я попытался поговорить с ним об этом, он сказал, что я совсем ничего не понимаю. Совсем ничего, понимаешь? Он вообще ничего не хотел говорить больше. Ушел и продолжил вести себя так, как раньше, но уже совсем не так… как… Ино? - Это прошло бы быстрее, если вы бы не раздули из этого трагедию на ровном месте, Шикамару. Как всегда: умный вроде, но такой идиот. Я бы с удовольствием приняла бы эту открытку, и, возможно, поделала бы вид, что меня это все безумно вдохновляет – ему девять, всего лишь девять, он бы забыл обо мне сразу же, как только на горизонте появилась бы новая песочница, или Иноджин задумал бы снова поспорить с ним на сто отжиманий. Или… – Ино наигранно застыла на месте, как будто осознавая в этот момент для себя нечто безумно важное, и – почти победоносно скрестила на высокой груди узкие руки, смешно щуря издевательски суженные глаза, почти горько кривя в кукольную гримаску надутые губки, - возможно, ты просто ревнуешь? Меня? К собственному сыну... Видел – насмешливо подняла светлые брови, капризно дернула расслабленным плечом, глубоко вдохнула раз, второй, третий – снисходительная ясная улыбка оцепенела на лице болезненной, почти испуганной маской – он знал, насколько неприятен ей этот разговор, знал, но не мог, не способен, не был уже в состоянии остановиться ни на секунду, ни на одно жалкое мгновение: - Темари хочет, чтобы Шикадай некоторое время не ходил к Иноджину в гости. Некоторое время. Так будет лучше, - это было последней каплей, пожалуй. Шикамару скривился и почти схватился с силой руками за волосы, болезненно сгибаясь пополам в немом крике, но сдержал себя, вовремя вспомнив о том, что он здесь далеко не один. Ему было мерзко, отвратительно, так противно – его никогда так не тошнило от самого себя, чем в эту самую данную секунду. Что за бред он несет, в конце-то концов? Что за дерьмо… Ино не отвечала. Ино проводила его скользящим, почти осуждающим взглядом с ног до головы и, бездумно обняв себя руками за плечи, отошла к наполовину распахнутому окну, опустошенно уставившись на голые, будто обглоданные почерневшие кости, ветви отцветшей сакуры: - Темари хочет?.. Ну что ж, это правильно, наверное, раз Темари хочет, не так ли?.. Если, конечно только, этого хочет именно Темари, а не кое-то другой… - он оторвал взгляд от ее ровной спины и, незаметно вздрогнув, поспешно уставил его в наполовину заполненную пепельницу, старательно делая вид, что придирчиво изучает вившуюся от нее струйку серовато-белесого дыма. И когда она только успела выучиться видеть его настолько насквозь, интересно? - Мне надоело делать вид, что мне безразлично… Не ответила. Хината, проскользнувшая на кухню тихо и почти беззвучно, с глухим перезвоном поставила на стол кучу грязных тарелок, в спешке виновато опуская глаза – если бы она не вошла сейчас в помещение с приглушенными неловкими извинениями за беспокойство, и не прервала бы его завертевшиеся в черный кокон мысли, он бы не сдержал себя – сгреб бы Яманаку в охапку и через окно утащил бы в лес, в горы, в самую дальнюю деревню, на край света, в самое пекло ада, неважно… Неважно совсем. - Помнишь… ты говорил мне... Что никогда нас не оставишь… - Ино водила указательным пальцем по мелким трещинам почти нового подоконника в отстроенном доме четы Узумаки и, не решаясь задержать взгляд надолго, бросала в него, словно холодные ножи, короткие резкие взгляды – но он не лишился дара речи в этот раз, не вздрогнул даже, помнил, так ясно и ярко помнил, о чем она говорит. Шикамару усмехнулся и медленно засунул руки в карманы брюк – этот жест ей нравился тоже, и она с праведным, рывком выбивающим почву из-под ног ужасом осознала, что не может перестать думать именно об этом жесте в конкретно данную секунду. - Мне просто всегда лень было держать обещания, верно? Верно. - Верно… Верно, лень, конечно, конечно… - и – улыбнулась яростно и остро – чисто по-женски, как могут уметь только самые невыносимые и самые настоящие женщины, улыбнулась, тем самым обрывая на корню его собственную натянутую улыбку, откинула с плеча настойчиво лезущие в лицо светлые пряди: лунное сияние, проникающее в самые темные щели, бушующие водопады, смывающие кровавые разводы с ровной глади рек... – Лень, но ты сдерживал их даже тогда, когда находился на грани жизни и смерти, всегда, что бы и кто в твоей жизни не случился. Я всегда завидовала этому твоему умению. В детстве хотела, всей душой желала, чтобы твое невыносимое безразличие сыграло с тобой злую шутку. Меня так раздражало то, что ты всегда и во всем умудрялся быть лучше меня, не делая, по сути, абсолютно ничего для того, чтобы обогнать меня. И если бы ты только знал, как я тебя… Что? «Когда в воде слишком много крови, она становится соленой, будто море, но никогда им не станет», – она бы сказала ему об этом, именно она, она любила говорить на такие пустые пространные темы, а он, в эту самую секунду, почему-то больше всего на свете хотел от нее это слышать. - Я постараюсь объяснить Иноджину, почему он больше не сможет видеться с лучшим другом, не беспокойся, - он не проследил, устал, возможно, отвлекся, лишился сил – Ино, гордо тряхнув тяжелыми волосами, пролетела мимо словно вихрь, не намереваясь останавливаться ни на секунду – что это было: сохранившаяся еще с войны молниеносная реакция или всепоглощающий страх, скользко накатывающий волнами от горла к самому низу живота, у него не было времени задумываться. Схватил ее поверх напряженно согнутого локтя, когда она уже почти добралась до двери, дернула рукой, в намерении высвободиться, но мужская ладонь не отпустила, не разжалась ни на секунду – скользнула вверх, сжимая в мертвой хватке плечо, из последних сил съехала по коже слева к самой груди. Он не удивился, когда понял, что даже сквозь его прикосновение, сердцебиение под ладонью у нее не участилось ни на удар – сердце отбивало ровно, сильно, твердо и равномерно, будто кто-то внутри камнем попеременно сбрасывал его в пропасть – ему к горлу тем же камнем подкатил ком неоправданных рыданий внезапно и так неожиданно, что осознание ударило под дых, на секунду ослепило помутненный взгляд, выбило весь воздух из легких к чертям. Куда она? Ну куда она уйдет, даже если он прекрасно сможет, будет в состоянии больше ни дня не видеть этого красивого, такого же молодого и чистого, как и раньше лица, не слышать громкого детского смеха, не смотреть в обманчиво невинные голубые глаза, отравленные разочарованием и сдавленной, почти злой печалью с недавних пор?.. Он ведь запросто сможет подняться завтра с осознанием того, что этого больше не будет, это не обсуждается ведь, так?.. Дома его ждала красивая, понимающая, любящая жена, с утра – высший пост помощника Седьмого Хокаге, дальнейшие дни, годы, месяцы – спокойная безмятежная жизнь в окружении умного сына, последующих детей и, определенно, подрастающих внуков, как он мечтал, как хотел, как планировал столько, сколько помнил себя… Ино на пороге чужого дома стояла с безвольно опущенными по швам рукам и змеиным шепотом явно насылала на него самые страшные, самые жгучие проклятия, и сама Ино, по сути, тоже была ему неизлечимо, неисправимо, до смеха и до боли чужой. По сути… И он слышал, слышал слишком хорошо, хотя всячески старался заполнить темноту в сознании шумом собственным мыслей, но не голосом – не ее голосом. Свинцовая тяжесть, словно липкая черная тень, растеклась у него внутри, обтекая плотным ледяным жгутом внутренности, когда он услышал последнее в этот вечер и до ужаса ясное, бьющее набатом по вискам: - И если бы ты только мог представить, насколько сильно я до сих пор тебя… Люблю.