Мёд и дёготь

Вещи так и остаются не собранными, а второй чемодан сиротливо лежит на полу. Белль надевает пальто, смотрит в зеркало, поправляет волосы, тщательно убирая выбившиеся пряди обратно в причёску, будто её внешний вид сейчас имеет какое-то важное значение. «Тише, тише», — шепчет она сама себе и делает несколько глубоких вдохов. Надевает рукавицу. Кожу холодит металл, но отчего же ладонь так вспотела? Белль произносит имя, самое важное имя в своей жизни: «Румпельштильцхен!» и рукавица ведёт её вдоль по улице. Девушка как за соломинку хватается за мелькнувшую мысль: ну, да, конечно, больше всего на свете Румпель любил сына, и рукавица, конечно, укажет на могилу Нила… Но эта надежда угасает, когда обхватившее её руку железо велит Белль свернуть на главную площадь города. Она направляется к библиотеке. Странно, более чем странно, но вот Белль уже поднимается по лестнице на второй этаж, на третий и оказывается в часовой башне над библиотекой. Она тут не одна. Она слышит негромкий разговор, доносящийся сверху. Два голоса — Румпельштильцхена и Киллиана, Крюка. Белль уже хочет воскликнуть: «Эй, я здесь!» и добавить закономерное: «Что это вы тут делаете?», но что-то удерживает её от этого. Она двигается почти беззвучно, но ей самой кажется, что подошвы сапог грохочут при каждом соприкосновении со ступенями шаткой лестницы, и грудь вздымается слишком шумно. Однако мужчины не замечают её присутствия. Их занимает нечто более интересное, чем шаги и шорохи. — Когда звёзды на шляпе совпадут со звездами в небе, тогда-то всё и начнётся, — говорит Румпельштильцхен самым заурядным тоном. — Для меня скорее закончится, — отвечает Киллиан, и Белль отчётливо слышит нотки презрения в его голосе. — Как смело. Я ждал, что ты сломаешься на пороге смерти. — равнодушно констатирует Темный. — Это не я здесь трус, — выплёвывает с ненавистью Киллиан. — Хорошо, — мягко соглашается его собеседник. — А теперь полюбуйся, как трус раздавит твоё сердце. Белль видит Румпельштильцхена только со спины. Неужели он вырвал сердце пирату? Неужели это и есть то, что ему дороже всего? Месть? Она делает ещё шаг и видит на что указывает перчатка. В левой руке Румпельштильцхена поблёскивает волнистое лезвие… Кинжал тёмного? Но ведь Румпельштильцхен отдал этот кинжал ей… Мысли проносятся в голове с невероятной быстротой… Перчатка больше не нужна. Они достигли места назначения. Белль вынимает руку из холодного железа и замирает, парализованная отчаянием и страхом. Она видит, как маг взмахивает кинжалом над шкатулкой, как раскрывается потолок башни, как шкатулка парит в воздухе, превращаясь в светящуюся, покрытую звёздами шляпу. Белль хочет закричать, но не может произнести ни звука. Румпельштильцхен вздрагивает и кладёт кинжал на составленные друг на друга деревянные ящики. Кинжал! Сердце Белль ёкает, но она всё ещё не может справиться с внезапным параличом. Снизу слышится шум. Распахивается дверь лифта, и в часовую башню врываются Эмма и Белоснежка. — Стоп! Голд, ты не сделаешь этого, остановись! — восклицает Эмма угрожающе. — Простите, не могу, я слишком долго ждал этого момента, — извиняется Румпельштильцхен и одним движением пальцев заставляет Эмму и Мери-Маргарет замереть. Белль хватает ртом воздух, ей нужно сделать всего два шага. Всего два шага, и вот она уже сжимает в ладони рукоять Тёмного кинжала. Настоящего. Он в её руках, а Румпельштильцхен в её власти, но Белль по прежнему не может произнести ни звука. Воздуха не хватает. Чтобы отдать приказ и остановить того странно чужого человека, который так похож на её мужа и возлюбленного, нужно вдохнуть, нужно выдохнуть, нужно вытолкнуть из горла этот душащий комок. — А это доставит мне радость! — говорит Румпельштильцхен, и она улавливает что-то новое в его интонациях. Сейчас он раздавит сердце Киллиана. Пират уже стонет от невыносимой боли. А Белль кажется, что это её сердце сейчас раскрошится в пыль. «Нет, остановись!» — губы Белль движутся беззвучно, но этого достаточно. Крик Килиана обрывается, и Тёмный маг вопрошает недоуменно: — Я не понимаю. Почему я не могу… — Потому что я тебе приказываю, — находит в себе силы говорить Белль. Румпельштильцхен оборачивается, смотрит ей в глаза, а она старается не замечать его ошарашенного взгляда. — Брось сердце. Освободи всех, — командует Белль ровно. Румпельштильцхен без слов выполняет её приказы. Конечно, он ведь не может иначе, у неё кинжал. А если бы не было, что бы он сделал? Посмеялся бы над ней? Убил бы Крюка на её глазах, а после стёр ей память зельем забвения и оставил бы при себе, и даже заботился бы о ней… по-своему. Как о забавной домашней зверюшке. — А теперь перенеси нас к городской черте. Нам нужно остаться наедине. Румпельштильцхен кивает, и они исчезают в облике багрового дыма, чтобы материализоваться на шоссе, всего в нескольких метрах от черты, отделяющей Сторибрук от остального мира. — Белль, опусти кинжал, я всё объясню, — говорит он так, как будто речь идёт просто о семейной ссоре, о маленьком недоразумении между влюблёнными, и смотрит на неё с нежностью. Тем взглядом, что всегда предназначался ей одной. Только Белль больше этому взгляду не верит. — Нет, моя очередь говорить. Я нашла в лавке рукавицу, ту самую. Ты говорил мне, что эта рукавица может указать на чьё-то слабое место, на то, что человек любит больше всего. И знаешь, на что она мне указала? На настоящий кинжал. Вот кто твоя истинная любовь, твоя магия… — Да, она мне нравится. А чего плохого в магии? Если она делает меня сильным? И с её помощью я могу получить всё, что мне… нам нужно. Румпельштильцхен взмахивает рукой, но это движение мало напоминает вычурные жесты, которыми он когда-то завораживал и пугал посетителей Тёмного замка. Его пальцы дрожат, лицо искажено страхом и жалостью. Румпельштильцхен тянется к Белль, чтобы коснуться её, коснуться её щеки. Коснуться её щеки той же самой рукой, что так безжалостно сжимала сердце Килиана. Белль отшатывается, выставляя перед собой кинжал. — Мне ничего было не нужно, кроме тебя. Я хотела быть для тебя всем, но… никогда не была. Ты никогда не отказывался ради меня от своей магии, не собирался, и не откажешься никогда! — Прости меня. Белль, я исправлюсь… Я заглажу свою вину. Я смог изменится однажды, я смогу снова. — Ты никогда не менялся. Никогда, — спешит Белль высказать жестокие слова. — Когда-то я разглядела в чудовище человека. А теперь я смотрю на тебя и вижу только чудовище. Уходи. За черту. Румпельштильцхен делает шаг назад, он не может сопротивляться опутавшей его магии кинжала. Делает шаг за шагом, но всё равно не отводит глаз. — Я не смогу вернуться. — Я знаю, — Белль почти кричит. — Повелеваю тебе, Румпельштильцхен, уходи за черту города. И он уходит. Пятясь и протягивая ей руки. Он говорит какие-то слова, о своей любви, о своём страхе, он не верит, что она может прогнать его. Белль и сама не верит. И не может больше сдерживать слёз. За чертой этот человек оступается и падает, и снова что-то говорит. Кажется, он просит прощения и зовёт её уйти с ним. Но Белль не хочет слушать. Слёзы текут по лицу. Она плачет в голос — можно, никто не услышит. Размазывает ладонью по лицу солёную влагу и медленно идёт по шоссе в сторону Сторибрука, крепко, до боли, сжимая в правой руке ставший не нужным кинжал.