Луна свидетель

      Кашель привлекает моё внимание: сухой, будто старческий, он вынуждает меня явиться в комнату молодого графа. Врываюсь без стука, конечно, мне это припомнится. Однако, какое ласкающее глаза зрелище: надоедливый эгоистичный мальчишка, который зовёт на помощь по любому пустяку и выбешивает меня этим, корчится в приступе кашля перед моими ботинками. Астма? Не похоже. Слишком часто, слишком жадно, слишком мокро и жарко. Мне уже приходилось видеть такое, да. Когда загнанная в угол жертва отчаянно пытается вырваться, а если удаётся — бежит, несмотря на горящие лёгкие. Кровь закипает, и ещё секунду назад борющееся со страхом тело податливо падает в лапы. Дыхание — симфония ужаса в моих ушах, но для людей всего лишь гиперпноэ. Вот в чём дело, значит, мальчишка напуган или же занимался чем-то непристойным. Граф, граф.       — Извините за грубость, — опускаюсь на колени и закрываю ладонью рот хозяина, — отчитаете позже, а пока дышите носом.       Слушается, но моя просьба даётся ему с трудом. Вскоре перчатка намокает, и руку опаляет горячим дыханием. Скулящий хрип вырывается из слабого, словно тряпочного тела, и мы падаем на пол. Не отпускаю ладонь, не могу, только крепче сжимаю ребёнка в руках, пытаясь успокоить обрывками утешающих фраз. Когда я обнимаю его дрожащее хиленькое тело, мне кажется будто я очищаю самые глубокие раны в его душе, но взамен он посыпает солью мои.       — П-пусти, — не долго моя забота была востребована. Хотя, от гиперпноэ ещё никто не умирал. — Ты, к слову, не пушинка! Слезь с меня сейчас же, Себа-стьян.       Угловатые кулаки вжимаются в грудь, на секунду одолевает желание сжать тонкую шею до хруста, чтобы остался ошейник сизых отметин. Я достоин хотя бы малейшей благодарности.       Встаю первым, ведь обязанность дворецкого... Хм, к чёрту обязанность, я делаю то, что должен — сейчас, завтра, до самого конца, и лишь Луна — хранитель нашей тайны.       — Прикажете подготовить постель ко сну?       — Да.       — Что-нибудь ещё? — подняв в воздух одеяло спрашиваю я и, услышав отрицательный ответ, опускаю волну кашемировой ткани. — Вам лучше?       — Не надейся, я ещё не вижу твоего жнеца-извращенца, — насмешливо говорит он, и его улыбка на удивление искренняя. — Забудь. А с тобой, — загадочный взгляд встречается с моими глазами, — с тобой всё в порядке?       В порядке? Всё, что заполняет мои мысли — дикий голод, прожигающий любого, кто попадётся на моём пути. Грязно, скверно, будто падальщик, я вынюхиваю низкосортные души, но не смею к ним прикасаться. Я представляю липкие разводы на лице, стекающую по рукам кровь, её металлический привкус, обволакивающий горло... Моё прогнившее сердце и мёртвая душа далеко не в порядке. Хуже того, я обещал не лгать.       — Спокойной ночи, мой господин, — ухожу от ответа, подворачивая края одеяла.       Под металлическим блеском молний свинцовый купол туч раскололся и первые тяжёлые капли окропили серые стены поместья. Ночь затянется...       — Себастьян, останься.       Я не из тех демонов, которые высасывают из памяти волшебные моменты жизни, оставляя иссушенную оболочку болтаться в этом мире. Не так уж много боли кормит адских псов, а жертвы, корчащиеся на алтарях... Какими же люди могут быть смешными, считая свои тела великим подношением. Однако то, что я испытываю, не сравнится с Великим голодом во времена упадка Египта. Страх, увядание, смерть — неужели они явятся за мной? Какая глупость.       Одинокий, беспомощный, брошенный — граф, даже меня вы впечатлили великолепной игрой невинного ребёнка. Жестокий, алчный и… доверчивый, не так ли? Мой милый господин, так опрометчиво полагаться на приказ, которому лишь Луна свидетель. Холодное безжизненное тело, лживо меняющееся изо дня в день, стало зрителем нашей драмы в ту ночь.       — Как вам будет угодно, — крайне вежливо отвечаю я и склоняюсь над подсвечником.       Лёгкие наполняются тёплым воздухом и, где-то в глубине моего существа прорезается ехидный смех. Умереть от недостатка неосязаемого вещества, об этом ли я подумал? Глупая смерть, слишком чистая и абсолютно человеческая. Пламя свечей угасает в тонком дуновении. А ведь кому-то мой вдох был нужнее, но я и это забрал. Однажды я отберу всё, граф: воздух, которым вы дышали, сны, которым вы улыбались, жизнь, у которой могло быть продолжение. И всё это из-за голода, ничего личного.       Темнота и серебристая дымка лунного света просачивается сквозь мрачную сизую парчу. Снова любопытная тварь подглядывает за нами. Только прикажите, господин, и я разобью её бледное фарфоровое лицо, которое снится вам в кошмарах.       — Не могу уснуть, — шепчет он, стаскивая с себя одеяло. — Себастьян, я хочу, чтобы ты лёг со мной.       Какую игру вы задумали на этот раз, граф, сколько фальши на неё потратите?       — Но...       — Это приказ.       — Да, мой господин.       Запах, сладкий и пьянящий, словно альпийский луг под утренней росой — вы знали, что я чувствую его рядом с вами? Конечно нет, ломающий кости голод вызовет лишь надменную усмешку на вашем лице.       Босые ноги касаются ворса махрового ковра, оказывается, зарываться в него пальцами приятно.       — Я вычту из твоего жалования, если испортишь мой ковёр.       — Извините, но, боюсь, это невозможно, учитывая единицу оплаты моей службы.       — Дурак, — кидает он в ответ, оглядывая меня. Кажется, белёсое свечение в сговоре с моим малолетним тираном. — И пиджак сними, ты же не собираешься намеренно помять его.       — Нет.       Меня всегда интересовала тайна человеческого разума, лабиринты сознания и сокровищница потаенных мыслей. Умело строить айсберги своих желаний, где прозвучавшие слова — только верхушка ледяной глыбы, выступающая из холодных вод истинных намерений.       — Не могли бы... — не договариваю, господин без лишних слов уступает мне место на краю кровати. — Как любезно с вашей стороны.       — Не льсти себе, — мне смешно, и я не подавляю попытки показать это, ведь вы приказали не лгать. — Прекрати скалиться, раздражаешь.       — Как долго мне разыгрывать заботливую мать для маленького мальчика?       — Тц, почему каждый раз, когда ты проявляешь заботу, меня начинает тошнить?       — Это было грубо, — вполголоса проговариваю я, подкладывая под голову руку.       Сиэль долго мешкается, то ли в поисках ответа, то ли ищет удобную позу для сна, но в итоге накрывает меня уголком одеяла. Я невольно оказываюсь тронут. Мы довольно близко, чувствую исходящее от него тепло и тихое сопение. Трепет длинных ресниц, словно дрожащие крылья бабочки, привлекает моё внимание. Под серебряной пудрой лунного света они кажутся невероятно длинными.       — Ты смотришь на меня...       Смахиваю пелену с глаз, и правда, чем это я занимаюсь?       — Это вопрос?       Долгое молчание сжимает в тиски время. Я был прав: эта ночь станет игрой, где не будет победителя, но будет проигравший.       Ослепительный свет заливает комнату холодным золотом. Густые раскаты грома откидывают господина в мою сторону.       — Невероятно, — усмехаюсь я, — боитесь грозы?       — Заткнись, — сквозь зубы шипит граф, зачем-то забираясь на меня. Цепкие ручонки сжимают подол рубашки — ну, вот, не помял пиджак, так помнёт рубашку. — Ничего я не боюсь.       — Неужели...       — Неужели?! — Он сильнее сжимает меня ногами, отчего острые коленки врезаются в бока. Белые зубы сверкают в безумной улыбке, прорезая пустую темноту между нами. — А не твои ли глаза наполнились красным пламенем?       Пламя, что пробуждает моего зверя... Он заметил его.       Душа, голод — я чётче вижу связь между этими словами. Ржавой цепью она переплетает меня и моего господина. Я чувствую напряжение в звеньях, скрежет между петлями, натягивающимися при малейшем рывке навстречу.       — Не молчи, — шепчет он сладеньким голоском. Тонкие холодные пальцы касаются моих скул. Вспышка молнии освещает лицо господина, и под пушистыми ресницами замечаю неистовый блеск. — Такое красивое лицо... Даже в сделке ты пытаешься найти лёгкий перекус, пользуясь очарованием изящных линий, не так ли? — Отрицательный кивок головой не останавливает господина от расспроса. — Чем-то удивлён?       Удивлён? Я почти в коме от шока. Неужели это и есть игра, правила которой мне не потрудились сообщить?       — Ревнуете, что есть другие души, интересные мне?       — Ещё чего, — вспыльчиво реагирует господин, накрывая пальцем мои губы. — Как ты это делаешь?       — Делаю что?       — Ха, вроде не глупый, — дразнит он игривым тоном. Руки ловко расстёгивают пуговицы, и вскоре я чувствую прохладу ладоней, шлейфом простирающуюся по груди. — Души, как ты забираешь их? Вонзаешься острыми когтями в грудь, срывая тонкую кожу, словно кожуру яблока. А потом? — Грудь вздымается под глубоким вдохом, и тонкие полосы свежих царапин зудят под ногтями юного господина. Маленькая сволочь. — Что потом? Ломаешь рёбра, наслаждаешься трепетом последних ударов обнажённого сердца. Животный страх не для тебя, поэтому вырвать душу из клетки, должно быть, забавно?       Ошибаетесь. Вы ошибаетесь — душа не в сердце, она... Она везде: в каждой клеточке, в каждой мысли, в каждой эмоции.       — Вы плохого мнения обо мне.       — Вот как, — его голова по-птичьи склоняется на бок в искусственной заинтересованности,— слишком грязно? Или медленно?       Очередной запал грома склоняет графа к моему лицу. Обнаруживаю своё отражение в сапфировом блеске глаз. Мучительная близость поистине мучительна со всеми пытками девяти кругов ада.       — Себастьян, — наши руки переплетаются, и каким-то чудесным образом мои пальцы оказываются во рту графа. Какого чёрта? — Любишь, когда твои питомцы лижут тебе руки? Тс-с, можешь не отвечать.       Шёпот едким дымом заполняет меня, и вся сдержанность водопадом срывается в небытие. Влажный горячий язык петляет между пальцами, оставляя мокрые дорожки. Мальчишка играет с подушечками пальцев, прикусывает и неторопливо вбирает их в рот, легонько посасывая. Внутри горячо, возможно, мне даже приятно, однако для чего этот фарс?       С закрытыми глазами отсчитываю секунды этого кошмара. Сколько прикажете терпеть, а придётся ли терпеть? Он уже рвётся, бесстыдно шепча нарушить контракт. Н-нет. Ещё рано.       Сбрасываю с себя графа и придавливаю его к кровати, как надоедливую зверюшку. На какое-то мгновение он удивлён, но это не длится долго. Его смех подобно проклятию сковывает горло. Страшно, впервые испытываю это чувство. Я хочу его, давно хочу — душу, искусно вырезанную из чистейшего горного хрусталя, но не тело.       Почему я беспокоюсь об этом ребёнке? Почему не могу взять обещанное прямо сейчас? Почему...       — Довольно, — голос звучит потусторонним рычанием.       Он не сопротивляется, не движется, вообще ничего не делает. Лишь высокомерно разглядывает, несмотря на то, что снизу.       — Себастьян...       Прежде чем слова доходят до меня, холодные ладони обхватывают мою шею и тянут вниз. Губы сливаются в неком упоении, удивительном и волнующем. Ступор на какое-то время задерживает голод, и всё что я чувствую — неумелые мягкие поцелуи, покрывающие моё лицо. Жар, оставленный на висках, скулах, щеках возвращается к губам. Не похоже, что графа волнует его партнёр в столь интимной инсценировке. Однако не считаю нужным отвечать на хрупкие касания. Прекрасное соло, где я удостоился чести познать ещё одну сторону души господина. Он может быть нежен, пусть это только игра. Тучу свинцовых мыслей развеивает тёплое дыхание, бережно ласкающее губы. Тонкие следы языка оставляют бархатистые ленточки, связывающие меня с целомудрием. Не сорваться — это всё, что кружится в голове, и, кажется, кое-кто этим недоволен.       — Прекрати строить из себя невинную малышку, — щекочущим шёпотом произносит господин. — Или тебе наплевать на нежность? Может, воспетый средневековыми поэтами поцелуй смерти встряхнёт твою память? Ты ведь так и не ответил, как это делаешь, — первоклассно сыгранная обида пестрит на его лице. — Расскажи мне всё.       — Всё... — пусто повторяю я. — Всё?! — злобный рык вместе с грозой поднимает столбы злости. Чёрные когти, оружие, которым были скошены тысячи виновных и безвинных — мне всё равно, вонзаются в плечи графа. Незамедлительно проступают красные подтёки крови, её аромат сладок, как густой шоколад. Ему больно, наконец-то покрывало притворства слетело с хрупких плеч. — Вы утоните в боли, когда познаете всё.       — Ты не посмеешь раньше времени сделать мне больно.       Он прав, я ничего не смогу сделать. Даже сейчас, когда он хладнокровно разрывает мои губы. Так вот каков поцелуй смерти в его понимании: липкий от крови и саднящий болью, которую, к его сожалению, я игнорирую. Укусы настырные, неаккуратные, смазанные алыми разводами — поцелуем это вряд ли можно назвать. И тем не менее, уверенность, которая им движет, отталкивает аристократическую брезгливость.       — Так? — скорее это похоже на сонный обрывок фразы, нежели на вопрос. — Тебе нравится?       Какая разница, мой ответ всё равно пустой звон.       — Не молчи, Себастьян.       На лице графа тёмные подтёки крови. Моей крови. А вам идёт этот оттенок, не дождусь дня, когда вы снова окраситесь в рубиновый алый.       — Хочешь попробовать, м? — томно проговаривает он, слизывая с уголков губ свежие капли. — Фу, горькая, как яд.       В каком месте я свернул не туда, когда ошибся дверью, сколько раз был обманут? С каких пор во мне пробудились человеческие чувства? Я люблю его, по-своему, как можно полюбить горечь шпината или... липнущие к одежде осенние листья. От любви ли пробуждается зверский аппетит? Хах.       — Ты испачкался, — указывая на подбородок, замечает господин, — вот здесь.       — Само вышл... — не успеваю договорить, как дрожащие в улыбке губы накрывают мой рот.       Ребёнок, соблазняющий демона — я где-то споткнулся, пока поднимался на его зов?       Неуверенно раскрываю губы, и его язык в тот час проникает внутрь. Стыдно, будто я предстал в неглиже перед хозяином, хотя от этого мало что отделяло.       Пора прекращать.       — Достаточно! Я понял... — тяжёлое дыхание томительного осознания вырывается из груди. — Могли бы выбрать другой способ наказания. А так, что же, браво! Вы смогли опустить меня до уровня распутной девки. Благородство так и пылает, — заканчиваю свою тираду шумным вдохом.       Заливистый смех выбивает меня из колеи, немного жутковато, если учесть всю ситуацию. Мысленно ругая себя за неподобающее дворецкому поведение, встаю перед господином на корточки. А он даже не думает сбавить обороты, отчего чувствую себя неловко. Жду, нервозно смахивая с плеч невидимую пыль. Что ещё остаётся делать?       Гроза закончилась, но единичные капли ещё стучат по подоконнику. Прозрачные борозды воды, подкрашенные лунным сиянием, таинственно переливаются на оконных стёклах. Только сейчас понимаю, что забыл зашторить окно. Ну, и сколько ей удалось подсмотреть?       — Думал, я не замечаю твой едкий взгляд? — Поворачиваюсь на голос, сейчас он такой же, как всегда: холодный и требовательный. — Я ведь не запрещал тебе охотиться... Хм, или как ты это называешь?       — Мне неинтересны чужие души.       Хохочет прямо мне в лицо. Раздражает.       — Тебе наверняка тысячи лет, а ведёшь себя, как ребёнок, Себастьян. Сходи в паб, вскружи голову какой-нибудь портовой шлюхе, ты ведь умеешь очаровывать глупых дамочек. Подобно пению из твоих уст льётся первосортный лживый шёпот. Не мне тебя учить. — Несколько мгновений думаю, что лекция окончена, однако граф вошёл во вкус. — А ещё проще — свистни своему ненаглядному жнецу, тому, с красными волосами. Он за твою улыбку окрасит весь Лондон в алый, удобно, что скажешь?       — Он не мой жнец, — с усталой наигранностью бормочу я.       — Мне всё равно, — взмахивает он рукой. — Приведи себя в порядок, чтобы к утру не выглядел, как бешеный цербер — это приказ, Себастьян!       — Да, мой господин.       — И разбуди меня в восемь.       — Слушаюсь.       Слова эхом шелестят в голове. Слушаюсь...       Возможно, эта ночь под гнётом контракта могла стать последней для меня. Однако в ту ночь и все последующие был свидетель. Свидетель наших обещаний и тайной игры, сведённой к разгрому ценной души. Луна свидетель.