Правда нищего

Оживленный бульвар начинал темнеть. Люди постепенно расходились. Солнце еще не закатилось за горизонт, поэтому я мог разглядывать лица прохожих. Я знал, что скоро пройдет фонарщик, а это значило, что на улице будет неприятно пахнуть. Обычно пахнет слабо, но мне никогда не нравился запах фонарей. Я не могу отрицать их красоты, но вонь, исходящая от них меня пугает. Я думаю, что все прекрасное воняет. От всего, что вы хотели бы оставить в своей памяти, исходит отвратительная вонь. Самое прекрасное, безусловно, имеет самый отвратительный запах. Но самое любимое (пусть даже оно и прекрасно в чем-либо) имеет прекрасный запах. Все это относительно. Краски скверно пахнут, но я люблю этот запах. Многие люди не терпят масла из-за запаха, но меня это не касается. Меня в моей работе устраивало все, начиная от запахов и заканчивая итогами. За моими мыслями я не заметил, как фонарщик подошел к моему фонарю. — Странное ты выбрал место, Майк. Вонь фонарей не переносишь, однако работаешь и частенько спишь прямо под ними. — Мы, художники, по натуре странные, — отозвался я. — Знаю, — сказал Генри, переходя к следующему фонарю. На улице запахло паленым воском. Запах кружил голову, не позволяя мне собрать вещи. Через пару мгновений я встал и начал собирать кисти и холсты. Все это нужно было держать при себе. Здесь полно бедных художников, которые запросто могут обокрасть. Холсты никто не берет, но кисти и краски — на вес золота. Я собрал все свои инструменты в кусок потертой ткани, обмотал их веревкой, конец которой я примотал к остатком своей рубашки. На ней красовались две маленькие дырочки в районе груди, через которые я продел веревку и замотал все в крепкий узел. Кисти в их чехле я заправил под одежду, прижимая к груди. Затем краски. Ровно двадцать три тюбика, для них у меня был даже деревянный пенал, который, как вы поняли, тоже нужно было спрятать. Пенал был вытянутый и узкий, поэтому его легко было запихнуть в рукав, а застегнутая пуговица на рукаве помогала не выронить его во сне. Осталось только укрыть работы. У меня было три метра хорошей ткани, из которой шьют плащи. Она прочная и в случае дождя может легко защитить работы. Я собрал холсты с земли и закутал их в ткань. Теперь можно было идти спать. Я встал и ушел с бульвара. Бездомным тут не рады. Вещи ни один страж не тронет, но бездомного могут запросто забрать. Или могут напасть какие-нибудь дети-аристократы, которым не мешало бы вставить мозги на место. Но это не мне решать. Честно, здесь можно спать только в декабре, когда стражники заняты совершенно другими делами. Сейчас же на улицах конец января, и в это время на улицах ходят еще и бездомные животные. Они могут загрызть насмерть. Такое уже случалось, поэтому приходилось уходить. Бездомные спали на заброшенных предприятиях. Я не знал, что это, но там можно было хорошо обустроиться. Туда я и пошел. Я шел долго, но из-за усталости потерял счет времени. Я хотел сразу лечь спать, но у меня слишком сильно сводило живот. Я отправился в торговую часть. Ею являлся первый этаж. Все объяснялось просто — на первом этаже были входы и слишком бедные стены. Для сна здесь было слишком холодно, а для такого бодрого дела как торговля — в самый раз. Так же одним из важных факторов были габариты первого этажа. Он был самым огромным среди всех, поэтому здесь было удобно для столпотворения, которое почти никогда не рассеивалось. Когда я вошел внутрь, сразу почуял резкий запах. Здесь готовили отвратительно на вкус, но людей не травили. В основном готовили те, кто шарился где ни попадя и ничего не умел. Кухня — самое отвратительное место. В других цехах были торговые пункты, где можно было купить все, что необходимо. Торговцы были в основном ловкими ворюгами, которые сменяли друг друга, чтоб что-то украсть, пока приятель или родственник что-то втюхивал. Я направлялся к своему другу, который никогда ничего не брал с мусорки. Он попрошайка. У него было недешево, но он всегда был готов пойти на встречу. У него было достаточное количество людей, поэтому он жил относительно неплохо. — Что у тебя? — спросил я, даже не поздоровавшись. У меня не было сил на болтовню, и мы оба это знали. — В основном овощи. — Дай чего-нибудь не тошнотворного, — сказал я, кладя три монеты на деревяшки, которые выполняли роль стола. За сегодня я продал три картины, так что деньги имелись. И пусть на них даже яблока на рынке не купишь, здесь этого могло хватить на пару дней. — Я смотрю, ты разбогател? — спросил Арон, отдавая мне еду. Я ничего не ответил и пошел дальше. Пробираясь сквозь бесконечные лабиринты, я чуть ли не валился от усталости. Сейчас было особенно трудно. Стоял мороз, холодный ветер пробирал до костей, а мне толком и укрыться было негде. На улице мне приходилось торчать часами, не заходя в теплые лавки. Люди часто просили рисовать их, но редко забирали заказы. Почти вся моя деятельность была мне в убыток, поэтому я торчал на улице до последнего, чтоб только получить еще немного денег. Знаете, я бы мог пойти в мануфактуры, но меня бы сразу вытеснили. Многие мои знакомые оказались на улице из-за этого дерьма. И это отвратительно. Но не мне это решать. Мне вообще нет дела до того, как трудятся другие. Я слишком озадачен вопросом выживания. Я спустился по лестнице в подвал. Там было намного теплее, чем например на третьем этаже. Не знаю, почему, но это так. Я сплю прямо под лестницей и меня это вполне устраивает. В подвале тихо. Здесь даже нет мышей или крыс. Я о них много наслышан, поэтому стараюсь не раскидывать мусор и остатки еды. Наконец, закончив с размышлениями, я сел на пол и начал есть. Здесь я не только ем, но и сплю. На полу разбросаны тряпки, чтоб не было слишком холодно, хотя в Лондоне это не очень помогает. Здесь холодно и сыро, поэтому риск подхватить пневмонию есть всегда. Я достал еду из пакета и начинал жевать. Еда была похожа на резину, но это не имело особого значения. Закрыв рот руками, чтоб не выплюнуть, я быстро все проглотил. Я ел быстро, чтоб не тратить время, которое мог потратить на сон, поэтому через пять минут я закончил. Живот уже не болел, и я лег спать. Прошло совсем немного времени и я, лежа на сыром полу, отправился в мир сновидений.

***

Я проснулся рано утром. Солнце еще не встало, поэтому наверху было тихо. Все мое окружение спало. Здесь много людей: женщины с детьми, подростки, старики… и мы все на равных. Я встал и пошел вверх по лестнице. Как я и думал, на улице царил мрак. Выйдя за пределы своего "дома", я отправился на бульвар. Я шел вдоль Темзы и смотрел на свое отражение. Худое лицо, обтянутое бело—синей кожей, тонкие сухие синеватые губы и голубые поникшие глаза. Не таких людей я рисую на бульваре. Все они богаты и живут в доставке, а я — нищий бездомный труп, еле передвигающий ноги. Я закатал рукава и спустился к берегу, чтоб умыться. Руки у меня отвратительные. Пальцы обтянуты кожей так сильно, что можно без проблем рассмотреть строение каждого. Из-за того, что я редко их мою они приобрели цвет какой-то грязи. Ногти длинные и отросшие, а под ними слои краски. Все это просто ужасно и несмотря на то, что я давно так живу, я никогда к этому не привыкну. Холодная вода Темзы заставила меня проснутся. Я подержал руки в воде еще пару мгновений, а потом ушел. Я шел сквозь туманные улочки, заснеженные кварталы и промозглые районы. Мне нужно было идти на другой конец Лондона. Ночью я не замечал путь, потому что был слишком устлавшим. Я спал на ходу. Сейчас я был бодр, не смотря на то, что на часах было пять тридцать утра. Я просыпался в четыре. Это дело многолетней привычки, поэтому я легко обходился без чей-либо помощи. Я шел около часа, а потом наконец увидел свой бульвар. Мне оставалось идти совсем немного, от силы полчаса. Я очень много хожу, потому что в этом районе, если мне что-нибудь и понадобится, ничего не купить. Приходится ходить на тот конец города, где я ночую. Честно, представителям моего сословия живется очень трудно. Мало кто доживает до моих лет, хотя по меркам современников я еще молод и готов идти только в подмастерье. Я же считаю себя стариком. Многие богачи ничего вокруг себя не замечают, потому что живут только "будущим". А ведь наше настоящее — это вчерашнее будущее. Хотя нынешние состоятельные личности об этом не думают. Честно, я думаю, что они глупы. Они только владеют мануфактурами, а потом уезжают жить в какой-нибудь Карлштейн. Хотя вряд ли владельцы мануфактур могут себе такое позволить. Но здесь уже важную роль играет количество мануфактур. Интересно, а сколько фунтов стоит замок? Можно ли обменять мануфактуры на замок? Очень бы выгодный курс был бы. Да уж… ВНИМАНИЕ! КУРС ЗАМКА УПАЛ НА ПЯТЬ МАНУФАКТУР! И все были бы в панике. Как было бы смешно смотреть на этих людей. Смешно, потому что я могу только посмеяться, а остальное мне не по карману. Наверное, какой-нибудь аристократ посмеялся бы надо мной. Мои мысли скорее всего безумны. Но ведь сложно понять, где заканчивается разум и где начинается безумие. Но этими мыслями пусть лучше займутся философы, потому что мне нужно работать. Я сел под свой фонарь и начал снимать ткань с холстов. Пора начинать очередной день.

***

— Сэр, вы прекрасно выглядите! Не хотите ли, чтоб я написал вашу красоту на холсте? — кричал я в толпу. Эти слова никому не адресованы. — Мама, а что за уродство рисует это существо? — раздается чей-то голос. Меня не удивляет тот факт, что меня не называют человеком. Я не похож на людей. На современное понятие этого слова, если быть точным. Меня это не волнует. Так же как и слова о моих работах. Мои люди не похожи на своих моделей. У написанных мою людей большие глаза и маленькие рты. Я всегда рисовал людей так, потому что слова, вылетающие изо рта чаще всего ложны, а глаза всегда говорят правду. Глаза не умеют врать, и я прекрасно знаю это. Глаза — зеркало души. Вы можете говорить о счастье, но ваши глаза будут мрачными. На похоронах врага вы сможете натянуть маску печали, но в этой маске все равно будет вырез для глаз. Для глаз, которые будут светится счастьем. Поэтому глаза меня всегда интересовали больше всего. У моих моделей часто возникает "какое-то странное ощущение", когда я на них "так внимательно" смотрю. Ну и пусть. Солнце взошло. Удивительная вещь — солнце зимой, вроде солнце, но не греет. Как и большинство людей. Люди были созданы для любви, но большинство из них лишь предприниматели или колонисты. Мир совсем сошел с ума. — Вы не могли бы нарисовать мою дочь? — спросила пожилая дама, нависая надо мной. Странно, обычно люди ее возраста и статуса не подходят к "отбросом общества" — Да, мисс, — произнес я, кладя холст на колени. Посмотрев на лицо ребенка, я начал вглядываться в глаза. Я увидел в них что- то знакомое, но что… Это не имеет значения. Я начал намечать овал головы, черты лица пока не трогал и принялся за глаза… — У тебя красивые глаза, мама! — сказал я, пытаясь передать тот глубокий синий цвет. — Я знаю, Майк, — ответила она, протягивая руку за милостыней. Мы сидели у большого храма, где жил Иисус. Мне всегда говорили, что Бог добр, но матери никогда не давали денег. Мне всегда говорили, что Бог спасет нас, но мама никогда не могла прокормить меня. Она сидела здесь дни и ночи, но толка не было. — Майк, ступай просить милостыню у другого монастыря. Я молча встал и пошел. Я прошел пару метров, а потом вспомнил, что плохо помню конец дороги, и пошел обратно. Когда я вернулся, мама лежала мертвая у входа в храм божий и сжимала в руках картину. Большие непропорциональные глаза нарисованные не пойми на чем — единственное, что от нее осталось… — Пожалуйста, уходите, — произнес я, оттолкнув ребенка. — Что вы делаете? — возмутилась женщина, хватая меня. Я быстро вырвался и бросился бежать. Женщина последовала за мной, но из-за ребенка она не смогла меня догнать. Вскоре я совсем потерялся в толпе. Я вернулся на место через час, и мне в глаза сразу бросилась красивая мужская фигура, разглядывающая мои картины. Я подошел ближе и сел на свое место, начиная внимательно разглядывать молодого господина. Он был молод, явно моложе меня, одет он был превосходно: на нем была накидка черного цвета с пышным воротом, белая рубашка поверх которой была одета кофта черного цвета с белыми пуговицами, рубашка заканчивалась сантиметров на пятнадцать выше колена, далее шли колготки и ботинки. — Мне нравятся эти работы, — сказал он приятным голосом, после чего заглянул мне в глаза. Ярко зеленые глаза смотрели уверенно, взросло и гордо. Этот взгляд сразу дал мне понять, что это наше далеко не последнее свидание. Ему нравилось смотреть мне в глаза так же сильно, как и мне — в его. Парень был ошеломляющим. Я никогда таких не видел, хотя писал множество картин. — Спасибо. — Я хочу, чтоб ты нарисовал меня. Но не здесь. Я буду ждать тебя завтра на Флит-стрит ровно в полдень. Возьми с собой все, что тебе может понадобится. А это, — сказал он, беря мой автопортрет, — я возьму с собой. До свидания, — сказал он, кладя деньги мне на колени. Я, не сразу поняв, что произошло, хотел было спросить, где именно на Флит-стрит, но парень уже растворился в толпе. Немного придя в себя, я взял деньги и опешил: у меня на коленях лежало двадцать фунтов.