Никому не лучше одному

Смесь гнева, обиды и разочарования бурлила и пенилась в крови, и где-то в районе сердца образовала болезненный водоворот, растекаясь по венам тоской. Двери лифта сомкнулись с неприятным металлическим звуком, слишком неживым и громким в оглушающей тишине. Джейн остался у нее за спиной, молчаливый и потерянный, он словно испугался пересечь границу, приблизиться к ней, снова отстраняясь, убегая к своим заскучавшим без его приятной компании демонам. Возможно, он давал ей шанс самой справиться с разочарованием, или посчитал, что сказано достаточно, и ей решать, как жить дальше. Ей никогда его не понять. Эти двери словно рассекали пространство на две части, четко обозначив границу, снова разделяя их. Она уехала, он остался. Когда-то это уже было, только уходил он, а она стояла, физически ощущая пустоту каждым сантиметром кожи и смотрела ему вслед с глупой надеждой, что все можно изменить, исправить и просто не терять друг друга. У них длинная история, в ней трудно придумать что-то новое. На город упала ночь, внезапная и тревожная. Ветер остужал ее горящее лицо, и Тереза попыталась выровнять сбившееся дыхание. Слишком много эмоций, там, где Патрик Джейн показывает свои фокусы — всегда много эмоций. Лисбон прислонилась к приятно прохладному боку машины и замерла, на секунду прикрыв глаза. Тихие шаги послышались совсем рядом.  — Ты?  — Удивлена?  — Похоже, ты бежал пару пролетов…  — Похоже, ты целых 30 секунд делала вид, что не ждешь меня. Извини, что задержался. Займусь бегом с препятствиями.  — Джейн, тебе весело? Это было совсем глупо, но хотелось не то заплакать, не то стукнуть его, стоявшего рядом и чересчур напряженно и сосредоточенно вглядывающегося в ее лицо. Он не выглядел виноватым, скорее, растерянным. Она ненавидела, когда он смотрел глазами потерявшейся собаки. Слишком большое усилие требовалось, чтобы не протянуть руку, не запутаться пальцами в растрепанных кудрях, не притянуть его к себе, замирая от накатившей нежности.  — Если ты интересуешься моим нестабильным эмоциональным состоянием, я готов поделиться. А пока, для справки, не мечтай, что я дам тебе уйти. Отделаться от меня не так просто.  — Это надо расценивать как угрозу?  — Я бы назвал это обещанием. Не заводись, Лисбон. Нам действительно надо поговорить.  — И где мы находимся?  — На стоянке ФБР, очевидно. Но я точно предпочел бы другое место для обсуждений.  — Ты понял, черт возьми, о чем я… Что происходит, Джейн? Что с нами происходит? Джейн вздохнул. Он умел управлять собой, этот парень, но Тереза видела, что и ему это давалось не просто. Слишком жесткая линия челюсти, напряженная спина, руки, будто он не знал, куда их пристроить и, чуть подумав, запихал в карманы. Чем дальше от мозга находится часть тела, тем меньше мы осознаем ее действия — все логично. Джейн снова вздохнул.  — Думаю, что с нами происходит любовь. Непростая, но от этого она не становится чем-то другим. Ну, как и в любом браке, в любых отношениях — острые углы. На один из них мы напоролись. Ты собиралась уехать одна? Хорошо, но просто поговорить мы можем? Если захочешь меня ударить — к твоим услугам, Тереза. Но не стоит устраивать сцены, стоя перед камерами.  — Садись. Дверь с ее стороны захлопнулась слишком громко. Они помолчали пару длинных тягучих секунд, и в тот момент, когда Лисбон подумала, что они так и будут играть в молчанку, или общаться телепатически, Джейн все-таки решился.  — Я. Очень. За тебя. Боюсь. Твой гнев понятен, но… Его голос был низким, глухим и каким-то опрокинутым, лишенным привычных красок и оттенков, голос, намекающий, что все сказанное — чистая правда.  — Гнев? Назови это разочарованием. А чего ты ждал? Аплодисментов? Я тоже очень боюсь за тебя. Может, ты не заметил, но отношения — парная игра. Это не тот веселый пластмассовый футбол — если проигрывают, то оба. А сегодня я почувствовала себя шахматной фигуркой, маленькой безмозглой пешкой, которую властная рука гроссмейстера передвигает по клеткам поля, подчиняя своим гениальным замыслам. Великий игрок просчитал все детали, когда я фальшиво пела ему колыбельную, пытаясь забрать боль, или, хотя бы, вызвать улыбку? Извини, что мешала додумывать гениальный план и рисовать последние штрихи игры. Да, как обычно, ты выиграл партию, и у безмозглой пешки в том числе. Но всегда есть шанс заиграться и обыграть себя самого.  — Это серьезное обвинение, Лисбон.  — Это больно, Джейн. Когда ты никто и с тобой не считаются, это ломает.  — Я уже сказал, но повторюсь: я безумно боюсь за тебя, Тереза. Я лишь пытался защитить тебя.  — Это объясняет все и ничего. Джейн, я чертову прорву лет на этой работе, и сто раз меня могли убить… — Тереза подумала, что, стоило выбрать другой глагол, увидев, как лицо Джейна исказилось, реагируя на неосторожное слово. Но обида царапала горло, на стилистические тонкости не хватало сил. — Теперь, когда все… иначе, ты решил, что мне больше пойдет вышивать крестиком, или вязать тебе шарф?  — Это было бы мило.  — Я в любом случае умею только то, что делаю.  — Это тебя пугает? Ну теперь, когда все… иначе? Боишься остаться без дела? Расстаться с чем-то привычным и стабильным, что уже стало тобой? Стать кем-то другим?  — Да. Пугает. И я ненавижу вязать… А ты…  — А я — мы оба это знаем — не совсем тот парень, которому уютно в дурацкой пижаме под колыбельную его безумно любимой женщины, которая вбила себе в голову спасти всех: и его, развалившегося от тоски и горя, и мир вокруг. Тереза, я так благодарен тебе за все, что и слова-то подобрать сложно, но есть триггерные точки, страх, этот чертов потенциальный ужас, который сковывает тело, разум, каждый нерв… Твой пиджак, с дыркой от пули… Все слишком реально. — Джейн замолчал на мгновение, глотая комок, подступивший к горлу. — Я не могу тебя потерять. И я не знаю, как жить с этим. Если надо врать, чтобы защитить тебя, я буду врать, придумывать чертовы схемы, я сделаю все, понимаешь, все, чтобы только ничего не случилось. Он замолчал, словно оборвав себя, остановившись за секунду до прыжка с обрыва, и тяжело дышал, глядя в ночь.  — Это безумие, Джейн. Да, ты не плюшевый медведь в пижамке, которого надо баюкать, ты — умный и опасный, вызываешь демонов, но не контролируешь их. Ты снова провел блестящую партию, можешь собой гордиться. Я просила всего лишь правды, а получаю привычные игры и безумные схемы, украшенные очередным враньем. Замкнутый круг, а ты — идиот. Слабое подобие привычной улыбки возникло и исчезло.  — Женщина честнее всего, когда она хочет обидеть. И ты не права. Хотя соглашусь, что разруха внутри провоцирует поведение занозы в заднице. Есть вещи, которые трудно забыть, слишком больно, по очевидным причинам. И в этом нет игры — это, скорее, от отчаяния.  — Ты хочешь видеть меня такой, какой ты хочешь. Не стоит возражать — иногда все именно так, как кажется, а не иначе. И, кстати, пижамка очень милая…  — Ты считаешь, что мы оба пытаемся вылепить из другого то, что хотим сами? После всех лет рядом?  — Похоже. Что мы делаем, Джейн? Он снова вздохнул. Получался вечер активных дыхательных упражнений. Было бы забавно, не будь так тоскливо.  — Тушим свет темнотой вокруг. Ты ночью спросила о чем я думаю… Я не думал, я…  — Ты уже придумал.  — Ну это да, план уже созрел. Я … не знаю, как сказать.  — Комплексы? У такого парня как ты? Ты же кого угодно заговоришь до смерти… Или тайные желания, в которых признаваться не слишком легко? Что, черт возьми, происходит в твоей голове, Джейн? Снова улыбка, все еще робкая, но гораздо ярче предыдущей. Кажется, он что-то решил, и надо просто подождать финала. Ей не привыкать ждать, давно освоенная трасса, по которой она, кажется, могла бы проехать с закрытыми глазами в кромешной тьме, такой же, которая сейчас у нее внутри.  — Хмм, интересное мнение обо мне, любимая. Комплексы тайных желаний, если быть точным. Иногда весьма затейливые. Ну, если тебе интересно… Я действительно не думал — в общепринятом смысле слова. Скорее представилось, увиделось. Что-то эфемерное, размытое, не слишком четкое, но я не готов расстаться с этой фантазией, хотя она довольно болезненна.  — Затейливо, но непонятно. А поделиться готов?  — Можно, но я не знаю, как ты к этому отнесешься, и это… пугает. Хотя мозг, вроде бы, сидит в оригинальной упаковке и даже понимает: если быть задавленным страхом, сжимать и сжимать пружину, страх вдруг проходит. Он излечивается, словно пугается еще большего страха, после которого уже нет смысла бояться. Приходят спокойствие и какая-то легкость.  — В тот день ты был таким. Когда уходил с моим Глоком. Я думала — навсегда. Один из самых страшных дней в ее жизни, день, перевернувший жизнь. В тот день она четко поняла, что жизнь без Патрика Джейна рядом — жалкое подобие той, какой она могла бы быть. В тот день она призналась себе, что любит его.  — Наверное, ты права. Тогда я так боялся упустить свой шанс, что забыл бояться чего-то еще. А позже, в моем случае — намного позже, пришло вдруг понимание, вполне себе внезапно, что безумно жаль тратить жизнь на серые и безрадостные дни, на сомнения в себе. Осознаешь, что жизнь — одна, и жить так, словно из тебя выжали все возможности, надежду, вывернули все внутренности наизнанку, словно жизнь закусила тобой мимоходом, перебив зубами хребет — просто смешно, и унизительно. И вот тогда бежишь за самолетом, не думая ни о чем, боясь только одного: не успеть. И понимаешь, что давно и безнадежно опоздал. Но тебе везет, и та единственная, что давала силы жить, приходит и снова протягивает руку, спасая, защищая от себя самого, и снова дает надежду и смысл всему. А ты сидишь как полный дурак, можешь только смотреть на нее, и пытаться не спрыгнуть с остатков ума от счастья. Просто любить. Он говорил, словно торопился, словно снова бежал куда-то и смертельно боялся не успеть, оказаться перед закрытой дверью, смотреть в хвост отчалившего поезда. И его низкий и глухой, такой родной, до малейших интонаций знакомый голос отдавал болью где-то внутри, и сердце ускорялось и замирало одновременно, словно решив поставить дурацкий опыт в стиле Патрика Джейна. Лисбон вцепилась в колесо руля, и пальцы ее побелели от напряжения.  — Мадлен сказала когда-то: «Никому не лучше одному». Она понимала, о чем говорит. После… после того, как Энджи и Шарлотты… не стало, я думал, что одиночество с тоской и болью — единственная компания, которой я достоин. Стервозные бабы, знаешь. Хочешь, назови это эгоизмом, но я не могу без тебя, просто не выживу. Звучит не очень, смахивает на манипуляцию. Вся беда в том, что это — правда. И это — не эгоизм, это что-то другое. Даже если ты захочешь выбросить меня из своей жизни — я пойму, но снова и снова буду хотя бы пытаться защитить тебя. Для меня главное, чтобы с тобой ничего не случилось.  — Мы справились с этим, Джейн. Мы справимся снова.  — Да, все изменилось, и я счастлив. И теперь, когда все иначе, возникают другие вопросы и страхи.  — О чем ты думал ночью в трейлере? Просто скажи… Два человека в узком пространстве автомобиля, так близко, и так далеко одновременно. Они смотрели в ночь за окном, словно в себя, и пытались понять, что делать с их жизнями дальше. Они вошли в эту воду и оставалось только плыть, несмотря ни на что, насколько хватит сил.  — Я думал о разном. О том, что убеждал эту женщину, Лили, пойти и дать показания, рискуя жизнью, рискуя оставить сына сиротой, чтобы очередной ублюдок остался за решеткой, желательно навсегда. Я говорил ей правильные вещи, цинично правильные, подталкивая к нужному решению, давая иллюзию выбора. Изначально знал, что у нее не было выбора: она отважная, не побоялась рассказать об этом кошмаре, просто перепуганная. Она хотела, больше всего она хотела поступить правильно, чтобы ее сын мог ими гордиться. У нее был выбор, у нас всех есть выбор, и она свой сделала. И тогда я подумал: а будь мой ребенок жив, смог бы я когда-нибудь рассказать ему обо всем, что я натворил в этой жизни, что со мной сделала жизнь? Или молчал, врал, придумывал небылицы? Бег по острию — сильная забава, Тереза. Но приходит время, и понимаешь, что оно уходит. Это — не каламбур, это печальная реальность. Я слишком много лет испытывал стыд, который уничтожал, убивал, медленно, по садистски медленно. Стыд за мою гордыню, заносчивость, гонор и надменность, за мой сволочной язык, за то, что я сделал со свой семьей, за всю свою ублюдочную жизнь. Вина и стыд, стыд и вина — и так изо дня в день, годами. Я стыдился себя — высокомерного идиота, способного разрушить все в пределах досягаемости, термоядерный ублюдок. Стыд говорил мне снова и снова, что я — ошибка, высокомерная ошибка природы, в корне неправильный набор молекул и прочего хлама. Ты прекрасно выразилась: «Теперь, когда все… иначе…» Все действительно иначе, и не могу потерять это. Я за чертову прорву лет впервые чувствую себя живым. И не знаю, куда идти, что предложить тебе взамен привычной жизни, работы, в которой ты хороша, всех тех вещей, которые вросли в тебя, стали тобой. И ночью я пытался думать об этом, пока ты спала.  — Может быть, стоило просто поговорить?  — Наверное, но я — не мог. Меня сводило от страха за тебя, я боялся думать, что это — наша последняя ночь рядом, что все может закончится, оборваться, почти не начавшись. Я гнал от себя кровавые подробности, которые с садистским наслаждением подкидывало мое довольно живое воображение: кровь, много крови, она повсюду, остекленевшие глаза, лицо, ставшее маской, на котором уже никогда не появится улыбка, которая сводит меня с ума. И словно замещая кошмар возникла другая картинка… очень реальная, как наяву… Джейн закрыл глаза, облизал губы, почти судорожно, и говорил, отчаянно перешагивая через страх.  — Нелегко говорить об этом. Я видел, скорее, вообразил, как ты просыпалась, недовольная, уставшая, не выспавшаяся. И очень хотела кофе, кажется, даже просила его принести. Но вдруг понимала, что кофе — не будет, это маленькое утреннее привычное счастье недоступно еще довольно долго. Ты раздражалась, организм требовал дозы, заправки, и категорически не желал подниматься. А за стеной уже в голос ревел голодный ребенок, наш с тобой, как не трудно догадаться. И я принес его тебе. Я не знаю, кто он, но помню, что невероятно похож на тебя. Ты дала ему грудь, он повозился и зачмокал, а ты улыбалась. Тут ты проснулась, наяву, зажгла свет и снова пыталась меня защитить, успокоить, убедить, а потом твоя колыбельная. Это было странно и страшно. Я боюсь за тебя, Тереза, но то, что я увидел, я боюсь не меньше. Я не знаю, что это было, может, просто мечта, та самая, глубоко запрятанная в подсознание. Это странно — бояться и хотеть этого с одинаковой силой. Ты просила правды… Джейн словно выдохся и упал, наконец, спиной на сиденье, только сейчас осознав насколько скован был все это время его заледеневший позвоночник, и попытался расслабиться. Лисбон молчала. Она так ничего и не сказала, все еще глядя в темноту за окном. Сколько раз они вот так сидели рядом в машине, или мчались куда-то в ночь? Не сосчитать. У них длинная история. Ее рука нашла его и тихонько сжала.  — Спасибо за честность. Поздно уже. Поехали.  — Куда?  — Ко мне, если не возражаешь. Моя спина требует кровать несколько шире, чем садовая скамейка.  — Мне казалось, что эта скамейка тебе нравилась? Лисбон фыркнула, а потом засмеялась легко и беззаботно.  — В определенные моменты она вполне хороша. И да, для справки: я бы, пожалуй, смогла пару лет продержаться без кофе.