Save me from the dark

Март 2002 г, Лондон Даниэль Филипп сидит за столом, когда я осторожно ставлю перед ним тарелку, привычно раскладывая приборы. Осторожно. Привычно. Чтобы все было на своих местах. Потом нежно касаюсь светлых волос. - Ужин готов. Ешь, пока не остыло. Мы едим молча. Купил сок, и слежу, чтобы в его стакане он не заканчивался. Через несколько минут я не выдерживаю. - Знаешь, я, кажется, нашел работу. Ничего сложного, продавцом в книжном магазине, но зато только на полдня… Это хорошо, будет больше денег, а по вечерам я буду весь твой. Филипп кивает мне. Он стал реже говорить и хоть и пытается мне улыбнуться, но улыбка выходит слишком блеклой, словно я смотрю на нее из-за стекла, которое слишком давно не мыли. Почему так случилось? Почему я был настолько глуп, чтобы пожелать лишь избавиться от Кларенса? Я же мог, мог пожелать что угодно… И не догадался попросить его исцеления. Почему?.. Все что происходит – моя вина. Моя. Только моя. Я продолжаю говорить, просто чтобы в квартире не висела эта давящая тишина. - Я купил тебе аудиокниг. Новых, хм.. Я не видел таких у тебя в библиотеке. - Спасибо. Я послушаю. Как больно… Он допивает сок и поправляет очки с черными, непрозрачными стеклами. Мне хочется плакать. Но я не имею на это права… Собираю посуду и тяну Филиппа за собой. - Пойдем, послушаем новости. Интересно же, что творится в мире. Мы лежим на диване – не очень удобно, я лежу сверху, перебирая пальцами короткие светлые пряди. Работает телевизор, но я не слушаю его, нежно касаясь его лица. Когда я пытаюсь стянуть с него очки, он резко останавливает мою руку. - Не надо. Больно. Пытаюсь пошутить. - Ладно, как скажешь. Тебе так даже идет. Ты похож на гангстера из старых фильмов. Он вздыхает и обнимает меня. Я прижимаюсь к нему. Это моя вина. Моя. - Ты можешь уйти, ты же знаешь? Ты не должен оставаться со мной из жалости или вины. Это не твоя вина. Если у тебя… Если ты хочешь уйти, я не хочу тебя удерживать. Я вцепляюсь пальцами ему в футболку. Нет! - Нет. Я никуда не уйду. Я люблю тебя. Снова эта грустная улыбка. Больно. В постели я предпринимаю отчаянную попытку. Я целую его, обнимаю, прижимаюсь к нему, пока мне не удается расшевелить его. И после этого беру оставленный на изголовье кровати шарф и завязываю себе глаза, поднимая его ладони к моему лицу. Его чуткие пальцы прослеживают повязку от глаз до затянутого на затылке узла. - Зачем, Даниэль?.. Я целую его, заставляя замолчать. - Тсссс… Так мы на равных. Действуй. Все всегда лежит на своих местах. Привычно. Легко найти. Я каждый день расставляю все максимально аккуратно, чтобы все-все было на своих местах. Поэтому он легко находит все необходимое, и я задыхаюсь, вжимаясь лицом в подушку, и комкая ее края в руках. - Филипп… Я всхлипываю, стискивая зубы. Он слегка торопится, но я не против. Пусть. Я знаю, что так он чувствует себя живым. Пусть. Даже если эта грубость – попытка оттолкнуть меня. Мне все равно. У него ничего не получится. Не так. - Филипп… Он заставляет меня вскрикивать, кусая шею и плечи. Я знаю, что он жалеет о том что… О том, что уже никогда не повторится между нами. Он не может, больше не может даровать мне то восхитительное спокойствие и искупление грехов, как было пару раз… Когда-то… Так давно… Год назад. Но это не важно. Пусть на завтра будет ныть все тело, пусть останутся синяки от укусов, мне все равно. Все равно! Он дрожит, наваливаясь на меня, двигаясь и двигая рукой. Болезненное обжигающее удовольствие выламывает меня, оставляя опустошенным и задыхающимся под его тяжелым телом… Салфетки на привычном месте. Я снимаю с глаз повязку. Целую его, поглаживая по лицу. - Что хочешь на завтрак? Я уйду не слишком рано, успею приготовить. Он качает головой. - Нет. Я справлюсь. Поспи подольше. Больно… Он спит, а я нет. Я смотрю на него. Он несчастен. Он несчастен со мной? Совсем нет. Это моя вина… Я не могу уйти… Он просыпается, когда щелкает нож. Это из-за того, что он не может видеть? Его слух и правда стал более чутким… - Даниэль?.. - Я здесь, Филипп. Я здесь. Я целую его, целую, пока не начинаю задыхаться. По щекам текут слезы, которые он осторожно вытирает ладонями. - Даниэль?.. Что?.. - Прости меня… Прости… - За что? Мне не нужно смотреть, нож и так входит точно под ребра, и его светлая футболка окрашивается кровью. Он вскрикивает, не знаю, от боли или от неожиданности, прижимая руки к ране… Все заливает кровь, она слишком четко прорисована при свете – ему все равно, а я не выключаю свет нигде – на белом постельном белье… Он так резко бледнеет… Так резко синеют губы… - Даниэль!.. - Прости меня… Прости… Он стонет. Пожалуйста, скорее… Пусть все случится скорее… Пожалуйста… Я не хочу, чтобы ему было больно… Пожалуйста, пожалуйста… Поправляю очки. Он не хотел бы… Не хотел бы, чтобы я видел его лицо таким… Я запоминаю его… Я выдергиваю нож из его груди… Все. Больно. Больно – сердцу, под ребрами, гораздо больнее, чем рукам. По пальцам второй раз течет горячая кровь, но на этот раз – моя. Моя. Голова кружится. Глаза закрываются сами собой, и у меня нет сил сопротивляться. Я только кладу голову ему на грудь, и я больше никогда не услышу, как бьется его сердце…. Я хотел бы сказать, что мы встретимся, но я не верю в это. Такие как ты не должны попадать после смерти туда же, куда попадают такие как я. Прости меня… Я люблю тебя… Филипп… ***** Я чуть не роняю ноутбук с колен, вскидываясь и отгоняя от себя страшный сон. Боже, боже… По лицу катятся слезы. Я, наверное, засиделся и уснул на диване, сам того не заметив… Меня трясет. Я должен убедиться… - Филипп!!! Я зову его, крича, кажется, на всю квартиру, сталкивая компьютер на диван с колен. - Филипп! Он вбегает в комнату в куртке, должно быть только что вернулся… А я не услышал, не встретил его… И ужин не приготовил, хотя собирался… Боже мой, он жив! Филипп бросается ко мне, но я шарахаюсь от него, выставляя вперед руки. Я сейчас боюсь себя. Я ужасно боюсь себя. - Не подходи! Он застывает, и потом идет ко мне медленно, словно приближаясь к перепуганному зверю… Таким я себя и ощущаю. - Даниэль, что случилось? Плохой сон? Я судорожно киваю, а потом, не выдержав, сам тянусь к нему, обхватывая его за плечи. Эти сны меня с ума сведут, слишком реальные… Слишком.. Я дрожу, прячась от страшного видения, которое постепенно утрачивает краски, в его объятьях. Наконец, мне удается глубоко вздохнуть. Филипп замечает это и тянет меня в кухню. - Пойдем, я заварю тебе чаю. Все в порядке. Я киваю и позже, уже держа в руках чашку чая, говорю ему: - У тебя очень красивые глаза. Я когда-нибудь говорил? И Филипп смеется в ответ. Май 2002 год, Лондон. Даниэль. **** Я чуть не обжигаю пальцы и поспешно тушу сигарету, кидая ее в кучку уже лежащих в пепельнице. Когда я начал курить?.. В мае? Или в июне? Или даже в июле? Я не помню точно…Филипп смотрит укоряюще, но приносит сигареты вместе с остальными продуктами. Ведь я практически не выхожу из дома… Филипп говорит, что я должен что-то делать, кажется, ему все равно что, лишь бы я не лежал на диване, рассматривая потолок и затягиваясь очередной сигаретой. Но я не могу. Отросшие волосы щекочут мне нос, но я не убираю их. Они хотя бы немного скрывают повязку… Я никогда не снимаю повязку с лица когда Филипп может быть рядом, даже ночью… Слишком много боли я читаю в его глазах, когда он видит пустую глазницу. Лучше так. Так можно сделать вид, что там, под черной повязкой, что-то есть. Мой Филипп… Мой Филипп считает, что это – его вина, но это не так. Год. Прошел год. Я поклялся себе, что буду жить год, ради Филиппа. Ради его веры в меня и надежды, что что-то можно исправить. Я щелкаю зажигалкой, и легкие снова наполняет дым, приятным теплом разливаясь по телу. Кларенс искалечил и изуродовал не только мое тело, он сломал что-то в душе, что-то, без чего человек не может жить дальше. И пусть Филипп целует меня, не обращая внимания на мое изуродованное лицо, я чувствую постоянную съедающую меня пустоту… Пустоту там, где раньше были какие-то желания… Я когда-то чего-то хотел, к чему-то стремился… Хотя бы выжить – тоже цель, тоже желание… Сейчас там осталась только ноющая боль, тоска и вина… Я так виноват перед Филиппом… За то, что собираюсь сделать. Последние искры, что остались мне от того, что когда-то жило – все это Филипп. Моя любовь к нему, мое сожаление… Не было Парижа. Вместо Парижа была ослепляющая боль, тошнотворный запах больницы и бинты на лице… Не было прогулок по улицам Лондона, улыбок и посиделок в уличных кафе с чашками чая, были выкуренные сигареты и тоскливый взгляд светлых глаз. Не было смеха, Филипп не целует меня украдкой на улице – его поцелуи пропитаны отчаяньем… Это неправильно. Тот, кого любишь, не должен шептать тебе в постели «пожалуйста, живи!». Мой Филипп не должен молча плакать после проведенной вместе ночи, думая, что я сплю, и пряча лицо в моих волосах. Так не должно быть. Так не может продолжаться. Я чувствую себя сломанной куклой, которую почему-то так и не выбросили. Мой Филипп… Мой Филипп должен жить дальше. Но он не сможет. Не сможет выбросить из своей жизни такого меня – искалеченного, изломанного, с изодранной на клочки душой, цепляющегося за жизнь только ради него… И ради него я должен это сделать. Я беру в руки нож, лежащий рядом с пепельницей. Его подарок. Прости, любовь моя. Пожалуйста, прости. И пойми меня – у меня не было другого выхода, Я не знаю, как еще я могу освободить тебя. Домашняя футболка без рукавов – старая, застиранная. Я смотрю на свои руки… Филипп обнимает меня, целует мое лицо, держа его в ладонях, гладит по плечам и шепчет «Ты красивый. Не думай, ты очень красивый!», но я знаю, что это – ложь. Надо решаться. Надо решаться, пока он не пришел. Еще одна сигарета. Я слишком много курю… но это уже не важно. Прости меня. Прости. Полоснуть себя заточенным лезвием по запястьям – полдела… Сдержать панику, когда приходит боль, и на глазах кожа расползается в стороны, заливая руки кровью – уже сложнее… Закрываю глаза, чтобы не смотреть. Ничего. Ничего. Боль пройдет. Самоубийство – грех, но мне ли думать о грехах? Мою душу не спасти в любом случае… Ждите, мои кошмары. Я сам отдаюсь вам в руки, ждите. Вы и так ждали слишком долго, я иду. Там за гранью… Вы, наконец, сможете отомстить мне… Кружится голова. А боль, наоборот, слабеет… Это хорошо. По лицу текут слезы из моего единственного глаза, и я не пытаюсь их сдержать. Похолодевшими губами я шепчу «Прости меня… Прости» - Даниэль, господи! Меня трясут, и я открываю глаза. Нет… Филипп, бледный как полотно, с расширенными от страха глазами, судорожно бинтует мне запястья, а я слаб как котенок, даже не могу сам поднять руку… И пол залит кровью… Филипп кричит на меня, но его голос – как сквозь вату… Нет… Ты не должен был вернуться… Ведь сегодня – ровно год… Я должен был умереть сегодня… - Даниэль, черт, что же ты наделал?! Даниэль, пожалуйста, открой глаза, посмотри на меня! Я мучительно долго пытаюсь сфокусировать на нем взгляд. Ты не должен был вернуться сегодня так рано… Шепчу то единственное, что могу сказать ему: - Прости… Филипп затягивает повязки на моих руках, и прижимает меня к себе, обнимая. Какие у него теплые руки… Как больно… Рукам и душе… - Боже, зачем ты это сделал?! Зачем, Даниэль?! Мы живы, я жив, ты жив, неужели этого недостаточно? Я люблю тебя, почему ты?.. И я отстраняюсь от него. Смотрю в его глаза – я так люблю его глаза… Хорошо, что я. Я готов пожертвовать одним глазом ради того, чтобы любоваться на его глаза на не изуродованном лице. Хорошо, что я, но… Я шепчу, даже громко говорить нету сил. - Разве это жизнь?.. Разве так – это жизнь?... И мой сильный, смелый Филипп как-то по-детски всхлипывает, прижимая меня к себе… **** Я просыпаюсь, весь дрожа крупной дрожью, и вскидываю руки к лицу, щурясь и рассматривая свои запястья… Нет. Никаких ран, никаких повязок. Никаких шрамов… Ничего… Только теперь позволяю себе перевести дыхание и вытереть слезы, неприятно намочившие волосы на висках…. Все в порядке…. Все в порядке… Просто очередной страшный, кошмарный, безнадежный сон! Глубоко вздыхаю, стараясь прогнать остатки дурного сна… - Даниэль?.. Что случилось?.. Я разбудил Филиппа… Но не могу сдержаться, обнимаю его. Филипп трогательно-неряшлив с утра, с растрепанными светлыми волосами, со смешной рыжеватой щетиной, пробивающейся у него на щеках… Мой Филипп, мой, который чуть растерянно улыбается мне сейчас и смотрит без ужасающего океана вины и тоски в глазах! Я не могу удержаться. Мой Филипп.. - Люблю тебя… Я, возможно, немного груб, когда вцепляюсь в светлые пряди, целуя его, но он притягивает меня к себе, целуя в ответ, а я не могу его отпустить… Несильно тяну за волосы, заставляя отпустить меня и тихо зову: - Филипп… Он понимает меня стразу, мне не нужно ничего объяснять ему, он только встряхивает головой и тянется открыть тумбочку у кровати… Тороплю его: - Филипп! - Сейчас… Подожди… Жмурюсь, покусывая пальцы, пока он готовит меня, ну же! И ахаю, вцепившись ему в плечи и подаваясь навстречу, оставляя на его коже неглубокие, но длинные царапины… Он все еще пытается быть осторожным и нежным, но я пытаюсь доказать себе, ему, что я жив, что я не оживший труп с пустотой вместо сердца. Мой стон заставляет его зажмуриться и прикусить губу, и мне приходиться шептать ему: - Быстрее… Ну же! Быстрее… Филипп… Я вижу, как распахиваются его глаза, я редко прошу его о чем-то в постели, и он, застонав, срывается со своего размеренного ритма, заставляя меня взвыть и выгнуться под ним, задыхаясь и повторяя как молитву его имя: - Филипп, Филипп, Филипп… Его рука почти доводит меня до края, когда он с тихим звериным рычанием наклоняется и кусает меня в шею. Я вскрикиваю и проваливаюсь в яркую бездну удовольствия. Когда мы лежим рядом, обнявшись – я все не хочу выпускать его из рук, я все еще чувствую себя слегка пьяным от удовольствия ленивой волной расползшегося по всему телу, от его любви, от счастья быть живым и чувствовать это - Филипп, перебирающий мои волосы спрашивает: - Что с тобой сегодня?.. Обычно ты на меня так не набрасываешься… Я молчу с минуту. Со мной все в порядке… Все в порядке… Просто мне приснился очень плохой сон… Но говорю я совсем другое: - Сегодня 12 мая… Год назад в Гайд-парке я сказал тебе, что люблю тебя. И я просто счастлив, что сделал это. Он улыбается, я чувствую это, даже не смотря на него, и целует меня куда-то в растрепанные волосы. - Я тоже люблю тебя. Люблю. Я знаю. Я счастлив. Я жив. Сентябрь 2002, Лондон. Даниэль Я возвращаюсь с учебы пораньше – сегодня пятница, погода хорошая, у всех совершенно не учебное настроение, и преподавателю срочно нужно было отлучиться, поэтому вся группа отделалась заданием на выходные и пожеланием хорошо отдохнуть. Если смотреть на объем заданий, пожелание выглядит издевкой, но всеми учебными делами можно будет заняться и завтра. А сегодня… Я ловлю себя на том, что глупо и мечтательно улыбаюсь – со мной такое случается. Я все еще влюблен, и это заставляет меня выглядеть глупо весьма часто. Сегодня можно забыть про книги и ноут, можно приготовить ужин для Филиппа – последние два дня не было на это времени.. У него тоже, поэтому мы оба перехватывали что-то, кажется, на ходу, и я чувствую за это вину. Да, нам нужен полноценный ужин. Филипп обрадуется. Нужно подумать, что ему могло бы понравиться… А потом можно поваляться перед телевизором за просмотром чего-нибудь забавного… А потом… Стоп, дальше лучше не размышлять, краснеть на улице – последнее дело. Так что стоит сосредоточиться на первом пункте плана – ужине. Интересно, Филипп уже дома? Я замираю перед стеклянным окном кофейни… Я знаю это кафе, оно совсем недалеко от станции метро, сюда пол университета бегает… Я сам тут был не раз, и с Филиппом, и без него, и сейчас бросил взгляд в окно совершенно автоматически… Но Филиппа я узнаю в любой толпе! Вначале сердце согревается – если он в кафе, то значит свободен, можем поехать домой вместе!.. Но потом я замечаю, что он не один. С девушкой. С девушкой, которая смотрит на него… Не как на друга. Кто это? Я не знаю ее… Я не… Не то, чтобы я знаю всех его знакомых, нет, но ее не видел никогда. Филипп улыбается ей, она смеется в ответ, я чувствую себя… Я чувствую, что веду себя подло, подсматривая за ним, и уже хочу пройти мимо, как собеседница моего Филиппа перегибается через стол и целует его… Я чуть не роняю с плеча сумку с ноутом. Не могу. Я не могу на это смотреть. Отворачиваюсь и медленно иду, автоматически выбирая привычный путь. Она только что… Поцеловала его… И я не видел, чтобы он сильно сопротивлялся этому… Нет. Нет. Не верю. Не может быть! В сердце словно нож вонзили, совершенно реальная, ноющая боль поселилась под ребрами. Я не должен плакать… Никто не поймет, это будет выглядеть глупо – плачущий мужчина на улице… Я прикусываю губу, и легкая боль помогает мне сдержать злые слезы Всю дорогу до дома я занимаюсь самоуговорами. Конечно, нет. Этого не может быть. Мой Филипп, мой надежный, честный Филипп никогда бы не поступил со мной так. Даже если бы… Если бы он нашел себе кого-то… Кого-то. Он сказал бы мне. Это было бы честно. Он не стал бы скрывать от меня и встречаться с кем-то за мой спиной… Ведь так?.. И я бы… Я же не мог выбрать такой вариант, у меня был выбор, я не мог, не мог выбрать вариант, где Филипп поступит со мной так подло… Ведь так?.. Если, конечно, я знал, что так будет… Но я не помню. Я знал?.. Если, конечно, Филипп… Филипп не скрывает свое увлечение от меня, потому что я еще не достаточно самостоятелен, возможно, он ждал, пока я закончу обучение, чтобы не беспокоиться за меня… Я… Можно сказать, я спас ему жизнь и, возможно, он чувствует благодарность и не хочет выгонять меня на улицу… Филипп старше меня, и, возможно, подумал, что ему пора остепениться, он… Он никогда не говорил мне, но я знаю, что он хотел бы иметь детей – перспектива совершенно невозможная, останься он со мной… Я оставляю сумку с ноутом рядом с дверью и, раздевшись, прохожу в кухню. Мне надо выпить чаю. Надо успокоиться. Я не должен делать никаких поспешных выводов. Ведь так?.. Как больно. Боль в груди никуда не девается, и я роняю голову на скрещенные руки, пряча слезы. Куда я пойду? Если… Если. Я не смогу тут остаться. Как платить за обучение? Сейчас Филипп практически содержит меня, моего пособия не хватит на то, чтобы оплачивать учебу, смешно даже подумать… Но у меня есть документы… Которыми я тоже обязан ему. Я ему стольким обязан… К тому моменту, как в замке поворачивается ключ, я успеваю вытереть слезы. Он, очевидно, замечает мои вещи в коридоре: - Даниэль, ты дома? Зачем компьютер бросил почти под дверью? Не отвечаю. Боюсь, что голос выдаст меня. Филипп заходит на кухню, и я смотрю на него – родного и любимого мной человека. Разве он мог предать меня? Я же вижу, как он сейчас смотрит на меня, он рад вернуться домой, но… - Привет! Ты чего так рано? - Занятия отменили… Он хмурится. Его обманывать у меня тоже плохо получается. - Что-то случилось? Все в порядке? Может он расскажет сам? Пожалуйста, расскажи сам. Объясни мне, я все пойму. Только скажи правду! - В порядке. Задали много. Он подходит, пытаясь меня обнять, но я поспешно встаю и иду заваривать чай. Он провожает меня настороженным взглядом. - Да что случилось? Я молчу. Что мне сказать? Ты же не хочешь мне ничего рассказать, не так ли? - Все в порядке. - Да, я вижу! – он раздраженно повышает голос и я, кажется, поддерживаю разговор на более высоких тонах. - Да, конечно! Ты все всегда видишь! Он моргает и хмурится. - Я не понимаю, в чем дело, Даниэль. Не мог бы ты мне объяснить? Это ложь. Это все выглядит как ложь. Почему ты просто не расскажешь мне, что произошло?! - Да, ты и правда ничего не понимаешь. Мой тон отвратителен и звучит издевательски, но я ничего не могу с собой поделать. - Не говори со мной так. Я взрываюсь. Поворачиваюсь к нему. Не стоило. Сейчас его искренне-возмущенно лицо вызывает во мне только гнев. - Не надо! Не надо постоянно говорить мне, что делать! Не надо указывать мне, как я могу с тобой говорить, а как – нет! Ты и так контролируешь меня во всем – в жизни, в учебе, в постели, наконец! - Я не контролирую тебя в учебе, ты взрослый человек! - Да? Тогда почему в тебе каждый раз просыпается то ли строгий родитель, то ли фанатичный преподаватель, когда ты меня расспрашиваешь о том, что происходит на занятиях?! Ты не имеешь на это никакого права! - Я плачу за твое обучение! Пустая чашка с рекламным логотипом – яркая, глупая и безвкусная, в которую я так и не налил чай - разбивается о голову Филиппа. Он пошатывается. Я теряю дар речи. Я даже не думал, что попаду… Я… - Филипп… Он медленно поднимает руку к голове, туда, где светлые волосы слегка окрасились кровью из ссадины, и смотрит на испачканные в крови пальцы. Потом на осколки чашки на полу. Мне становится страшно. Очень страшно. - Филипп… Филипп, я… Он разворачивается к двери, и меня окатывает диким ужасом от мысли, что он сейчас уйдет. Я хватаю его за руку, у него напрягается спина, и я мельком думаю, что наверно ему было тяжело сдержаться и не ударить меня сейчас… - Филипп, пожалуйста, прости меня! Прости, прости, я не хотел… я не думал, что так произойдет, боже, я вообще не думал в тот момент, пожалуйста, не уходи! Я в ужасе, мне жутко стыдно за свое поведение, я снова чувствую, как на глазах выступают слезы – вина и страх. Филипп не смотрит на меня, пугая этим еще больше. - Филипп, я прошу тебя… Не уходи… Это «не уходи» - глупая и эгоистичная мольба. В которую я вкладываю все, что чувствую сейчас – прости меня, не оставляй меня сейчас и, о боже, не бросай меня, я этого не вынесу! - Филипп… Прошу тебя… Он глубоко вздыхает и, наконец, поворачивается ко мне. Какое же жалкое зрелище я наверное из себя представляю, но так мне и надо… Я бы на колени перед ним упал, захоти он этого, только бы он не уходил… Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а потом Филипп обнимает меня, заставляя испуганно застыть в его руках. Это же… Это же не прощание?... - Ну, успокойся. Не все так страшно. Успокойся. Я не так уж сильно и злюсь. Я всхлипываю и вцепляюсь ему в плечи, пряча лицо у него где-то между плечом и шеей. - Прости… Прости, прости, прости меня… Я не хотел, честное слово, я не думал, что так получится, прости… Он осторожно гладит меня по волосам, и я вспоминаю, как это – дышать. - Ладно, ты же сам испугался больше меня… Все, успокойся… Я отрываюсь от него и осторожно касаюсь его волос, разглядывая ссадину и явную шишку у него на голове. Он болезненно морщится. - О, прости! Я… Я сейчас лед принесу… И кровь сотру, посиди немного… Нам не стоит съездить в больницу? Тебе очень больно? Голова не кружится? Не тошнит?.. Он страдальчески закатывает глаза. - Перестань, прошу! Со мной все в порядке, не надо изображать наседку, я оценил, как тебе жаль и надеюсь, что больше ты в меня чашками кидаться не будешь. - Никогда! – я испуганно выдыхаю. - Ну, вот и отлично. Когда кровь смыта, царапина осмотрена и признана ерундовой, шишка – не слишком большой, Филипп в третий раз отвечает, что нет, ему не слишком больно, голова не кружится, и его не тошнит, я сам не понимаю, как, но мы оказываемся на диване, и я практически сижу у него на коленях, обвив руками его шею. - А все же… Ты с чего так взбесился? Ты – и вдруг… Мне снова становится страшно. Но нет, я должен быть честным… Я должен ему. - Я видел тебя… Сегодня. В кафе. С девушкой. Филипп молчит с минуту, а потом вздыхает. - Я должен был сразу рассказать, извини, но не хотел портить тебе настроение. Это… Моя бывшая. Одна из. Еще до Мэри. Мы почти не общаемся, хотя расстались неплохо. Она позвонила, попросила встретиться, я не знал зачем… Она… Достаточно бесцеремонна и, кажется, не поняла моих слов о том, что я состою в отношениях и не намерен возвращаться к ней. И прибегла к… Как ей казалось, хорошему методу убеждения. Поверь, это было неловко и достаточно мерзко с ее стороны. Я… В общем не думаю, что мы еще будем встречаться когда-нибудь. Я выдыхаю. Все в порядке. Все в порядке… Мой Филипп не бросает меня… Можно жить и дышать дальше. Филипп внезапно весьма гаденько хихикает. - Так ты ревновал что ли? Все из-за этого! Какой ты, оказывается, ревнивый, я и не знал. А если в следующий раз ты меня еще с кем увидишь, со сковородкой в руках встречать будешь? Я отрываюсь от него и пристально смотрю ему в глаза. - Обещай мне. Обещай, что скажешь, если захочешь… Уйти. Обещай, что не будешь делать ничего за моей спиной, даже для того, чтобы пощадить мои чувства. Он недоволен тем, что я сбил его с шутливого тона, но отвечает. - Обещаю. Но это ни к чему. Поверь, не нужна мне никакая девушка или никакой парень. Кроме тебя. Мы разобрались? Я люблю тебя, если ты забыл. Я выдыхаю. И, наконец, нахожу в себе силы улыбнуться ему. - Я тоже тебя люблю. И я целую его, долго не давая перехватить инициативу, стараясь этим поцелуем стереть тот – украденный у моего Филиппа, доказывая самому себе, ему и всем его бывшим, что только я имею право так его целовать. Я люблю его.