Самый сильный страх

Wenn deine Furcht dich triumphiert, Dann bin ich hier. Когда твой страх побеждает тебя, Тогда я здесь. Stahlmann

      Не заглядывать к себе в душу. Не копаться в себе. Не думать о своем прошлом, настоящем и будущем — Ханс Ларсен придерживается этого принципа уже столько лет, что сам не помнит, и собирается придерживаться и дальше. Второй свой принцип — не иметь привязанностей — он совершенно глупо нарушил два года назад. Он и сам не заметил, как для него стало совершенно естественным возвращаться домой, зная, что его ждут. Стало естественным покупать продукты не только для себя, стало естественным предупреждать кого-то о том, что задержится. Стала естественной забота о ком-то кроме себя. Лишь иногда задумывается, как странно, что он, наемный убийца, завел семью, хотя совсем недавно само слово вызывало у него отвращение.       Среди ночи Зельтзам в который раз начинает задыхаться. Не буквально — просто хрипит, кашляет и дрожит крупной дрожью, больше похожей на судороги. Очередной кошмар, очередной удар в спину от догнавшего в который раз прошлого. Самое отвратительное в этом то, что Ханс знает, что ему снится.       Ханс подхватывает его на руки. Относит к окну, кое-как открывает створки. Придерживает голову, смотрит, как Зельтзам часто и глубоко дышит, будто его вытащили из воды. Начало весны, середина осени — он уже подсчитал цикличность подобных... приступов? истерик? обострений? Зельтзам безумен, это очевидно, хотя он и мыслит вполне трезво большую часть времени, в такие моменты становится просто страшно. Жить с психом — сложно, только Ханс каждый раз осаждает себя. Он и сам псих, просто в меньшей степени.       Ханс сажает Зельтзама на подоконник, ждет, пока тот более-менее успокоится, разглядывает тощую фигуру — обнаженным тот кажется еще беззащитнее, чем обычно. Резко выделяющиеся под бледной кожей ребра. Полосы шрамов по всему телу. Самый длинный — от груди до низа живота, как будто вскрывали труп. Ряд мелких темных точек, идущих вдоль позвоночника — след от шипов, с помощью которых крепится каркас. Синяки на коленях — напоминание о последнем падении с непривычной для Зельтзама высоты собственного роста. Темнеющая на плече татуировка — попытка спрятать клеймо, выжженный на коже номер, делающий его всего лишь одним из замученных садистом подопытных.       В тусклом электрическом свете он похож на что-то среднее между привидением и фарфоровой статуэткой. Кажется, что он вернулся откуда-то с той стороны — они оба успели там побывать — и просто больше не может быть живым. Кажется, будто его роняли и разбивали уже сотни раз — и он должен был быть грудой осколков.       Один из них повзрослел слишком поздно, чтобы противостоять всему тому, что может сделать с человеком жизнь, второй — слишком рано, так и не узнав толком, что такое детство, но и это ему не помогло. В какой-то момент они просто молча смотрят друг на друга. Взгляд Зельтзама принадлежит напуганному маленькому ребенку, во взгляде Ханса можно увидеть какое-то жуткое существо — невообразимо древнее и невообразимо печальное. И давным-давно озлобившееся. Озлобившееся на весь свет и — в конкретный момент — ненавидящее того, кто сделал с доком, его доком это.       Зельтзам прячет лицо в ладонях и снова трясется — все так же крупно, но сейчас уже от рвущихся из груди рыданий. Но это хороший знак, это значит, что еще немного — и он успокоится.       — Сможешь минуту посидеть один?       Кивок — и Ханс как можно быстрее идет сначала на кухню за стаканом воды, потом в ванную — смочить полотенце, возвращается, находит таблетки в тумбочке. Протягивает две штуки Зельтзаму, дает запить — зубы стучат о стакан — вытирает лицо и ждет. Постепенно дрожь слабеет, потом и вовсе прекращается, после этого выравнивается и дыхание. Зельтзам обхватывает ноги руками, смотрит вниз, на улицу, и тихо произносит:       — Мне лечиться надо.       Глупо было бы спорить — действительно надо, только оба понимают, что нормально лечиться он не будет. Начало весны и середина осени — вот тяжелое для них обоих время, с которым они могут справиться, пусть и с помощью нечастых сеансов психотерапии и психотропных препаратов, доставаемых Зельтзамом черт знает где. Он ведь действительно умный — знает, что именно ему нужно принимать, знает дозировку. Знает, что стоило бы выкинуть к чертям кокаин с антидепрессантами, потому что от них ситуация лучше не становится. Знает — и, как и все люди, не делает.       Жизнь жестоко подшутила над Хансом, сведя его с этим безумцем: наемник, и без того боявшийся привязанностей, привязался к человеку, которого так легко потерять. Он трезво смотрит на вещи, понимает, что его док вполне может умереть, не дожив даже до пятидесяти. Может покалечить себя, если такой приступ начнется не вовремя, а Ханса не окажется рядом. Может навредить себе, в очередной раз пытаясь избавиться от инвалидной коляски и не удержавшись на непривычных к такой нагрузке ногах. Может получить пулю в голову, особенно учитывая то, кому он мог перейти дорогу со своими экспериментами. В конце концов, может и просто подвести больное сердце.       Ханс закрывает окно и переносит Зельтзама обратно в кровать, укрывает одеялом и отстраненно думает о том, что, скорее всего, тот опять простудится. Во всяком случае, сейчас важнее то, что Зельтзам успокоился. Прижимает его к себе, тихо вздыхает, понимая, что следующей ночью их, скорее всего, снова ждет то же самое. И, запихнув свои привычки, цинизм и отработанную с годами роль недалекого придурка куда подальше, с трудом, как и всякий раз, произносит то, в чем его док сейчас так отчаянно нуждается:       — Все будет хорошо. Я люблю тебя.