Услышь меня

      - С добрым утром, малыш. Я снова пришел. Как у тебя дела? Прости, я знаю, ты не можешь мне ответить, но слишком трудно не попытаться завязать с тобой разговор. Думаю, я тебя уже достал своей каждодневной болтовней... Если ты меня слышишь, конечно. Ах да, я цветы принес, орхидеи. Жаль, что ты не можешь на них посмотреть, - грустно вздыхаю, откидываю упавшую на глаза челку и продолжаю, сцепив руки в замок, опираясь на них. - Не помнишь, сколько уже времени прошло? Месяц, кажется. Странно, такое ощущение, будто прошел как минимум год. Без тебя время тянется так долго... Эх, малыш, за что ж ты так со мной? Хотя нет, ты ни в чем не виноват. Никто не виноват. Просто неудачное стечение обстоятельств.       Перед глазами вновь проносятся ужасные события месячной давности, и я морщусь от болезненных воспоминаний, трясу головой, словно стараясь избавиться от них.       - Знаешь, я до сих пор вижу этот день в кошмарах. Они снятся мне каждую ночь. Боже, я все бы отдал, чтобы не видеть их, не видеть тебя, лежащего в крови, не слышать воя сирен машин скорой помощи. Забыть тот животный страх, беспомощность, ярость, ту дикую боль и ужас, что я испытал тогда. Я заметил ее позже буквально на мгновение, а ты уже сорвался с места, оттолкнул беспомощного ребенка с дороги мчащегося на всех парах грузовика. С той девочкой все в порядке, правда. Я приведу ее когда-нибудь, познакомлю со спасителем.       С тех пор, как все это случилось, я уже не живу. Просто существую. Ем, сплю, ДЫШУ лишь для того, чтобы это слабое человеческое тело продолжило влачить свое жалкое существование. Ты ведь не простишь меня, если я умру, правда? Но мне больно. Дни тянутся так долго, что я иногда не понимаю, почему на улице не темнеет, вроде пора уже, но нет... Хочется иногда разодрать грудную клетку прямо руками, достать истекающее кровью сердце, вырвать его, только бы не испытывать все эти страдания! Или вернуться в тот день и, зная все наперед, среагировать быстрее тебя, пострадать вместо тебя... Улыбнуться грустно, вымученно, словно прощаясь, медленно закрыть глаза и уснуть вместо тебя.       Но я боюсь, боюсь подвергнуть тебя той же судьбе, что настигла меня, боюсь заставить тебя стать живым мертвецом, каким сейчас являюсь я, боюсь заставить тебя изображать человека, как это сейчас делаю я. Я знаю, ты сильный, но все же я боюсь, что ты сломаешься, как сейчас ломаюсь я. Я буквально чувствую, как рушится все мое существо, исчезает суть, личность, чувствую, как расползаются трещины по тому внутреннему стержню, что является квинтэссенцией моей воли, той силой, что позволяла раньше переносить все невзгоды... Не думал, что настолько слаб.       А иногда я малодушно думаю, что лучше бы ты не заметил ту девочку, не кинулся ее спасать, не попал под машину... А я бы прижал тебя к своей груди, не позволил увидеть ту страшную картину, чтобы не возвращалась она каждую ночь в кошмарах, чтобы ты не просыпался от своих же криков. Ты, наверное, сейчас попытался бы собственноручно меня придушить за такие слова, если бы услышал, - тихо смеюсь, но это лишь игра, лишь привычная реакция, рефлекс. Смеются живые, а я уже не могу назвать себя таковым.       Медленно отрываю взгляд от переплетенных пальцев: я не могу смотреть на тебя, внутри словно вновь все переворачивается. Да и если буду смотреть - не смогу увидеть. Солнце поднялось уже высоко и нещадно припекает. Природа радуется жизни, и лишь я выгляжу каким-то мутным, черным, безрадостным пятном в этой теплой, желто-золотой, затопленной светом картине.       - Мне уже пора, малыш. Но я обязательно вернусь, только подожди немного...

***

      - Знаешь, я помню все. Все те дни, проведенные вместе. С самой первой минуты. И я не скажу "до последней минуты", потому что не могу в это поверить. Да и не хочу. Кажется, что если поверю - сломаюсь окончательно. Я был так счастлив с тобой... Правда-правда. Я сейчас почти уверен, что ты смотришь на меня откуда-то и саркастично хмыкаешь, скептически щуря глаза. Но уж поверь. Не могу пожаловаться на свою жизнь до нашей встречи, но я не был так счастлив даже в раннем детстве, когда радость приносит все: солнце, дождь, игрушки, теплые руки родителей... Ты сделал меня намного счастливее.       Я помню нашу первую встречу. Помню, как ты дрожал, не в силах сдерживать рыдания, как отчаянно прижимался ко мне, едва знакомому человеку. Единственному, кто оказался рядом, когда было уже невозможно держать всю ту боль от потери близкого человека в себе. А я прижимал тебя к груди, нежно, осторожно гладил по спине, шептал на ухо что-то успокаивающее... Знаешь, я тогда очень растерялся, не знал, как тебя утешить, и просто делал все по наитию.       А потом мы стали жить вместе. Тебе некуда было идти, и я предложил остаться у меня. Я так до сих пор и не понял, почему предложил это. Может, уже тогда, когда ты плакал в моих объятиях, я влюбился. Но если бы ты отказался, то на этом все и закончилось бы. Однако ты согласился, и это еще один момент, который я не могу понять. Если бы я мог спросить... Но ты уже не можешь мне ничего сказать.       Уже сгустились сумерки, медленно загораются на небосводе звезды, расцвечивая ночь яркими вспышками, прохладный ветер ластится к рукам, а я все еще стою рядом и не хочу уходить. По щеке скатывается одинокая слеза – идет уже третий месяц, а я никак не могу перестать плакать. И пусть все говорят, что ты расстраиваешься где-то там, видя мои слезы, я не могу перестать. Не могу перестать мучить себя и, наверное, тебя своими воспоминаниями. Но эта боль, такая мучительная, такая сильная и такая сладкая все же лучше забытья. Но пора прощаться. Я еще вернусь.

***

      - Знаешь, а сегодня идет дождь. Не легкая морось, не веселый грибной дождик, расцвеченный солнечными лучами, нет. Настоящий ливень, готовый чуть что превратиться в шторм. Но я все равно стою тут, рядом с местом, где ты спишь. Промокший до нитки. Зонт забыл, представляешь? - улыбаюсь едва заметно и как-то нерешительно, что ли, словно сомневаясь, а можно ли? По волосам стекают капли воды, скользят за шиворот, заставляя невольно вздрагивать. - Ты, наверное, наорал бы на меня, но я не мог не прийти, сам знаешь. Ах да, еще сегодня зацвели твои кактусы. Помню, всегда предлагал тебе купить что-нибудь другое, глядя на твои тщетные попытки заставить их цвести. А ты противился, стоял на своем. И дались же тебе эти кактусы... Но все же они зацвели, ты был прав. Жаль, что ты не увидишь их цветы. У одного ярко-оранжевые, солнечные такие, небольшие. Поднимают немного настроение. А у другого огромные нежно-голубые цветы. Тебе бы понравилось.

***

      - Знаешь, я помню все. Я помню наш первый поцелуй. Ох и напугал я тебя тогда… Но просто не мог уже держать все в себе. Тебя было слишком много. Каждый день видеть тебя было едва ли не пыткой. Почти такой же, как сейчас, хоть и в разы слабее. И приятней. Разговоры с тобой, редкие дружеские касания, объятия после того, как я вырывал тебя из кошмаров. Возможно, это прозвучит отвратительно, но я был рад им, иначе не смог бы тебя обнимать так долго, укачивать, успокаивать, нежно гладить по голове, стирать с щек твои слезы. Спать рядом с тобой, чувствуя, как ты сопишь мне в шею, успокоенный чужим теплом.       Я просто не выдержал. Опрокинул тебя на кровать, прижав свои телом, держа крепко, чтобы не смог вырваться, но осторожно, чтобы не ранить. И поцеловал. Не страстно, не собственнически. Почти целомудренно, мягко касаясь своими губами твоих. Не было тогда никого возбуждения, желания, только грустная нежность, когда я спустя пару секунд уже шептал тебе на ухо все, что чувствовал. А ты не шевелился, не пытался меня оттолкнуть, словно все силы оставили тебя. Только потом, когда я уже отпустил тебя и отошел на пару шагов, ты встал и, недолго думая, с размаху дал мне в глаз. Что ж, это было ожидаемо, но заслуженно, поэтому я не стал уклоняться. Заодно выяснил, что удар у тебя поставлен хорошо.       Ты рванул мимо меня, собрал наскоро вещи и хлопнул входной дверью. Я не стал тебя останавливать, знал, что не получится. И звонить не стал, надеясь, что ты хотя бы скажешь, где будешь жить. В том, что со мной ты не останешься, я не сомневался. На следующий день мне позвонил твой друг, сказал, что ты ворвался к нему поздно вечером и заявил, что будешь жить с ним. Я тогда обрадовался, что тебе хватило ума не переться в какой-нибудь клуб и напиваться там, а то ты всегда был слишком эмоционален. Он спрашивал, что случилось, но если ты ему не рассказал, то и я решил молчать.       Так прошло несколько месяцев. Несмотря на то, что я морально готовился к такому повороту событий, осознавать то, что ты не хочешь ни видеть меня, ни разговаривать со мной, было... больно. Действительно больно, пусть я и понимал, что сам виноват. Но все же я верил. Отчаянно надеялся, что ты вернешься, но боялся торопить. Боялся, что ты не станешь слушать мои извинения, да и извиняться я не хотел, разве что за то, что напугал. Поэтому я ждал. Хотя не думал, что все произойдет так.       Ты все-таки напился. Как-то посреди ночи позвонил твой друг, сказал, чтобы я подъехал к какому-то бару и забрал тебя. Уж не знаю, почему он решил позвонить, может, ты ему выболтал все в пьяном угаре, может, он сам догадался, а может, ему просто надоела вся эта ситуация, и он решил оставить нас самим разбираться. Домой я тебя тащил на спине, благо недалеко оказалось это место. Вызывать такси было почему-то совестно, а тебя еще вывернуть могло.       А вот то, что произошло дома… Не знаю, как ты к этому пришел, но твои откровенные провокации меня разозлили. Да, я хотел тебя, но не так. А ты все не успокаивался, лез целоваться, норовил стянуть с меня футболку. Боже, не знаю, как я это выдержал. Я даже на поцелуи твои отвечать не стал, словно этим переступил бы какую-то черту. Просто переодел тебя и уложил спать, всю ночь сидел у твоей постели, боялся, что тебе плохо станет.       А на утро носился с водой и таблетками, немудрено, что у тебя после такого веселья жуткое похмелье наметилось. Ты провалялся в постели весь день, а к вечеру я уже едва ползал, вымотанный бессонницей и беготней. Ты был тих, не произнес и слова за весь день, но я постоянно чувствовал твой внимательный взгляд, неотрывно следующий за мной, что бы я ни делал. Я тогда думал, что ты нервничал, боялся. Пожалуй, на моем месте было бы совершенно нормально так думать. Но я ошибся, и знаешь, очень рад был своей ошибке. Когда я, в изнеможении привалившись спиной к кровати, почувствовал на шее твои холодные пальцы, то вздрогнул от неожиданности. И замер. Не хотел вспугнуть. И кайфовал, просто тихо кайфовал, наслаждаясь твоими легкими, едва заметными касаниями, мимолетными, призрачными, неимоверно приятными, как бриз в жаркий летний день.       Я не шевелился, когда ты исследовал пальцами мою шею, легонько щекоча нежную кожу подушечками, не осмелился уложить голову на кровать, чтобы посмотреть на тебя, когда ты осторожно сел, опустив ноги по бокам от меня. Я замер, окаменел, словно плененный заклинанием. А я и был пленен, околдован твоей неуверенной нежностью. Ты сам осторожно запрокинул мне голову, вглядываясь в глаза, в саму душу, ища ответы на свои немые вопросы. Не знаю, что ты увидел там, в лабиринтах чужого разума, но по твоим губам скользнула улыбка, легкая, светлая. Я уверен, что мои зрачки расширились до предела, когда ты склонился надо мной, даря свой поцелуй, такой же невесомый и трепетный, как твои прикосновения совсем недавно. Я, кажется, даже дышать перестал, захваченный моментом. Перед моими глазами была твоя лишь белая шея, я видел, как бьется жилка, как покрывается кожа мурашками, чувствовал твое дыхание на своей шее. Эта поза казалась невыразимо беззащитной и открытой, и тогда я почему-то четко осознал, что живу и ты живешь, и мы совсем рядом. Вместе. Вдвоем.       А потом было много прикосновений, много нежности, много поцелуев. Была ночь, наполненная просьбами о прощении и неуклюжими признаниями в любви. Были мы, отчаянно боящиеся потерять друг друга после обретения и полные стремления защитить, продлить, приумножить наше общее счастье.       Так хочется остаться здесь подольше, но времени уже нет. Каждый раз уходить так тяжело, будто я врастаю сюда. Не корнями, плотью и душой. И каждый раз я безжалостно отрываю себя, кромсаю тело. По крайней мере, ощущается это так. Это больно, невыносимо, непередаваемо больно, но я не смею жалеть себя. Это... низко. Поэтому я лишь вздыхаю, как и в любой другой день на протяжении этих двух с небольшим месяцев, грустно прощаюсь и ухожу, обещая вернуться завтра.

***

      - Ты как, малыш? Я сегодня успел заскочить к тебе перед работой. Жаль, что не смогу подольше задержаться. Но я приду вечером.       Знаешь, многие удивляются, что я до сих пор проливаю слезы, но при этом не превратился в затворника. Не понимают, почему я до сих пор работаю, почему не возьму хотя бы отпуск. Глупые люди. Если я закроюсь от мира, если перестану работать, не смогу покупать тебе все эти цветы. Да и ты бы расстроился, если бы я начал ломать свою жизнь, правда?       Они удивляются, что я слежу за собой, всегда выгляжу хорошо, не только на работе, но и во время прогулок, посещения магазинов, даже дома. Глупые люди. Тебе бы было неприятно смотреть на неопрятного меня, правда? А еще я не могу позволить себе заболеть. Не могу позволить себе пропустить хотя бы один день. Пусть всего пару минут, но я должен побыть рядом с местом твоего сна.

***

      - Знаешь, я помню все. Помню наш первый раз. Ты пришел ко мне ночью сам, отчаянно краснея, смущаясь. Мычал что-то себе под нос, запинаясь, заикаясь, старательно отводя глаза. А я слушал тебя, не веря своим ушам. Я уже касался тебя, ласкал твое тело, запоминая чувствительные точки, подмечая то, что тебе нравится, а что нет. И ты касался меня, исследовал мое тело с поистине детским любопытством, зачарованно наблюдал, как сбивается мое дыхания, как я теряю голову - из-за тебя.       Я шагнул к тебе, порывисто обнял, жарко дыша на ухо, а ты вздрогнул, но прижался ближе, еще ближе. Не знаю, сколько мы так стояли. Не знаю, кто первый шагнул к кровати. Наверное, одновременно. Через пару секунд ты уже лежал, распластанный подо мной, смотрел немного испуганно. А я ждал твоего решения. И поверь, я совсем не был против оказаться снизу. Но ты расслабился, отдался, оставляя инициативу мне. Доверяя безгранично.       Я сходил с ума, прикасаясь к твоей белой коже, лаская твое тело. Вздрагивал и ежился от бегущих по спине мурашек, когда ты запустил руки в мои волосы, мягко перебирая, едва заметно дергая. Приятно... Я целовал твою шею, ключицы, живот, руки, все, до чего дотягивался. А на месте поцелуев наливались багрянцем засосы.       Ты был так порочен в своей невинности. Так чутко отзывалось твое тело на все мои ласки. Ты метался подо мной, дрожал, выгибался на встречу, закусывал губу, пытаясь сдерживать стоны. Бесполезно. Я хотел тебя слышать. Ты ласкал меня в ответ, страстно, исступленно, царапаясь, кусаясь. Я лишь тихо посмеивался над этим проявлением собственнических чувств. И был безмерно рад.       Я едва сдерживал себя в эту ночь. Твоя открытость, чувствительность, неопытность – все это сносило крышу куда сильнее, чем профессиональные движения опытных шл... проституток. Да, и такое в моей жизни было. Я терял голову, как зеленый юнец, еще не вкусивший плотского удовольствия. Знаешь, ты первый, кого я желал так сильно. И кого я так боялся сделать своим.       Эта ночь осталась в моей памяти диким коктейлем из страсти и нежности, острого наслаждения. Запомнилась твоими стонами, слезами, когда чувства не могли найти другого выхода, запомнилась сбивчивыми просьбами и словами любви. И утром, в которое ты спал рядом, вцепившись в мою руку, прижавшись ко мне изо всех сил, словно заявляя на меня права. Не стоит. Я и так твой. Только твой.       Был твоим, остаюсь твоим. И буду твоим. Думаю, ты сказал бы мне забыть, найти кого-нибудь другого, найти свое счастье. Но я же знаю, что сам бы ты плакал потом. Ты всегда заботился о других больше, чем о себе. Поэтому нет, не пытайся меня о таком просить. Я просто не смогу.

***

      - Сколько уже прошло? Полгода? Наверное. Сейчас все укрыто снегом. Чистым, сверкающим, душу радует. Забавно смотреть на веселящихся детей, отвлекает немного от грустных мыслей.       Вчера ко мне заходила спасенная тобой девочка. Не помню, говорил ли я тебе, но мы достаточно часто общаемся. Может, она чувствует себя виноватой за случившееся с тобой. Она иногда заходит ко мне, развлекает. Умудряется даже вытаскивать на прогулки. Все же после всего я стараюсь как можно больше времени проводить дома. Здесь все дышит тобой. Это грустно, немного больно, но так хорошо.       А еще мы договорились, что в следующий раз она придет со мной. Она долго не могла решиться, словно считала, что у нее нет на это права. Но я сказал, что ты будешь рад. Ты ведь будешь, правда? Она хороший ребенок, не по годам умный. Тебе бы понравилась.       Смотрю на часы, вздыхаю. Времени остается так мало. Слишком мало. Мне никогда не хватает, сколько бы его ни было. Рядом с тобой времени всегда было слишком мало. Вот честно, я был бы рад тебя запереть с собой и никогда не выпускать, наслаждаясь твоим присутствием, но понимал, что это дикость.       - Пора прощаться, малыш...

***

      На часах без пятнадцати восемь, на дворе 8 февраля, за окном метель. Молоденькая медсестра Лера закончила свой первый рабочий день. По дороге в комнату отдыха она проходила мимо 347 палаты. Низкий приятный голос, доносившийся из-за двери заставил остановиться. Не в меру любопытная девушка осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Мужчина не услышал тихого скрипа открывающейся двери, не поднял голову, не заметил медсестру. Все его внимание было приковано к лежащему на кровати человеку, опутанному проводами системы жизнеобеспечения. Мониторы тихо пищали, исправно рисуя графики, отслеживая работу сердца и мозга. А мужчина держал в своей руке руку пациента, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону кисти.       Девушка прикрыла за собой дверь и отправилась в комнату отдыха. Там уже сидели несколько медсестер постарше, пили чай, отдыхали после обхода. К ним-то девушка и обратилась.       - Простите, вы не знаете, что за парень приходит в 347 палату? - спросила она. Ее окинули внимательным взглядом, отчего Лера смутилась. Чего это они?       - А тебе что за интерес, милая? - добродушно поинтересовалась Лидия Михайловна, старшая медсестра.       - Ну, он красивый, - протянула девушка, мечтательно улыбаясь. А медсестры понимающе переглянулись. Мужчина-то и вправду был красив, вот только...       - Даже не пытайся, дорогая. Занято уже его сердце.       - Так там девушка его лежит, что ли?       - Парень.       - Что? - непонимающе переспросила Лера.       - Парень там его лежит, - так же добродушно пояснила одна из медсестер.       Новенькая захлопала глазами. То есть, парень? Доходило до нее, наверное, еще полминуты. А потом...       - Так они что... Геи?! - красивое личико искривилось в гримасе отвращения. - Тьфу, вообще мужиков хороших не осталось!       - Не тебе, девонька, их судить, - неожиданно жестко ответила Лидия Михайловна, недовольно поджимая губы. Александра Сергеевича, всегда просившего не называть его так официально, знал весь медперсонал. И все его любили. Редко можно было увидеть таких людей: вот уже полгода он приходил к своему любимому, не пропустив и дня, всегда с цветами, а иногда и с конфетами для врачей и медсестер. Добрый парень. - Ты сначала сама полюби так, как он своего парнишку любит, а потом возмущайся.       Лера вздрогнула. Такой поддержки со стороны престарелых уже женщин она никак не ожидала. Продолжать негодовать не было смысла, она подхватила свою сумку и унеслась домой. Получше себе кого-нибудь найдет.       Через пару минут дверь комнаты открылась вновь, и показался Саша.       - Лидия Михайловна, здравствуйте. А я вам тут конфет опять принес.       - Спасибо, Сашенька, - пожилая женщина радостно улыбнулась, забирая коробку сладостей. - Ну как ты?       - Все так же. Говорю с ним, жду, когда очнется, - ответная улыбка тронула кончики губ, но глаза оставались все такими же печальными.       - Все у вас будет хорошо, Бог не оставляет хороших людей.       - Спасибо, Лидия Михайловна, - мужчина решил не вспоминать, что мужеложство считается грехом.       - Зайдешь к нам завтра?       - Конечно. Завтра, и послезавтра, и через месяц, и через год. Пока он не проснется, я буду приходить. До свидания.       - До завтра, родимый.