Судьба сама всё решила

Не думал, что день, когда все-таки придётся представить родителей Курта самому Курту , будет настолько эмоционально тяжелым. Я до последнего убеждал себя, что должен быть профессионалом и вести себя подобающим образом. Я говорил себе, что проведу последний спокойный день вместе с Куртом, наслаждаясь возможностью свободно общаться с ним, пока она у меня была. Но как только я разбудил Курта этим утром и объявил о том, что сегодня тот самый загадочный день, Курт тут же помрачнел. Я видел, что мальчик обеспокоен и не мог быть уверен, что не я этому причина, ведь предполагал, что мне не удалось скрыть горечи ситуации в своих глазах. Я чувствовал, что он сканирует меня взглядом, пытаясь понять, чего ожидать от сегодняшнего дня. Я в последний раз мельком посмотрел на Курта и сказал ему, что буду ждать внизу за завтраком. Я предложил в этот раз сесть за один столик, так как эта идея показалась мне не плохой сейчас. Уже сегодня, да что там, уже буквально после обеда у меня не будет больше возможности побыть наедине с Куртом. Наверняка его родители будут проводить с ним столько времени, сколько позволит сам Курт, а в остальное время он будет слишком далёк от состояния, при котором он сможет ощущать себя так же легко и беззаботно, как это было всегда в моем обществе. Возможно, он даже обидится на меня за то, что я не сказал ему правды и утаил от него важный факт из его жизни. Я уже не единожды винил себя в том, что вовремя не рассказал Курту о его настоящих родителях. Нужно было это сделать, я был обязан следить за тем, чтобы Курт был в порядке и чувствовал себя в больнице максимально комфортно, но сейчас сам же создал обстоятельства, которые могут не слабо подкосить доверие мальчика ко мне. И я не уверен, что после этого он будет действительно в порядке. Было неважным то, что те люди — настоящие родители Курта, а так же тот факт, что они хорошие люди в принципе. Было по-настоящему важно то, что они совершенно чужие для Курта. Я не имел права создавать такой ситуации. Ситуации, которая будет стрессовой для Курта. Все, что требовалось от меня — рассказать, объяснить и настроить его на встречу с родителями. Но я с этим не справился. Я все ещё не считал, что сделал все совершенно неправильно, но если бы я мог повернуть время вспять, то определенно сделал бы по-другому. Сделал бы так, чтобы Курт не был так обеспокоен, неуверен и напуган сейчас. Подготовил бы его морально. Это было невероятно глупо — скрывать от Курта то, что его родители живы и здоровы, когда сам только узнал об этом. Я ведь хотел, чтобы Курт мне доверял, но как можно говорить о доверие после того, как я утаил от него невероятно важную информацию. Я не хотел подвергать Курта стрессовым обстоятельствам тогда, когда он не был готов к тому, что в этом мире он остался не один и у него есть семья, но сам же сейчас и создал эти самые обстоятельства. What day is it/Какой сегодня день? And in what month/И какой месяц? This clock never seemed so alive/Часы никогда не казались настолько живыми. I can't keep up and I can't back down/Я не могу держаться, но не могу и отступить, I've been losing so much time/Я столько раз проигрывал… Теперь было уже поздно готовить Курта к визиту его родителей, ведь мальчик просто напросто испугается до такой степени, что сбежит и закроется где-нибудь, лишь бы не видеть и не слышать никого и ничего. А больше всего меня пугало то, что и от меня Курт может закрыться. От меня, единственного, кому от безоговорочно верил и доверял. Сейчас оставалось только ждать часа "Х". И я был напуган сам, ведь совершенно не знал, как же Курт все-таки отреагирует на новость. Вероятно, я был напуган сейчас даже больше Курта, потому что знал, что именно должно произойти. Придя в столовую и взяв еду, я хотел было сесть за первый попавшийся столик, который находился недалеко от входа, но в последний момент передумал. Я оглянулся и нашёл самый дальний и скрытый ото всех глаз столик рядом с кухней. Я выбрал его потому, что не хотел, чтобы все остальные люди видели меня с Куртом. Я не хотел, чтобы хоть кто-то увидел то, как я смотрю на Курта, потому что больше был не в силах скрывать своих чувств. Всё равно всё закончится уже сегодня, и я, наплевав на все, собирался взять как можно больше от последних часов, что у меня оставались с Куртом. Я понимал, что это очень непрофессионально, очень неправильно и даже глупо с моей стороны, ведь я сам вел себя сейчас, как обычный подросток. Я не собирался напрямую говорить Курту о своих чувствах или делать что-либо, что даст ему о них понять. Я просто больше не собирался опускать глаз в пол, когда чувствовал, что по ним можно было чётко прочесть «Я влюблён в тебя так чертовски сильно». Ждать Курта долго не пришлось. Я даже не успел приступить к поеданию еды на своей тарелке, задумавшись обо всех этих вещах, как Курт уже присел ко мне за столик. Конечно же, его смутило то, что я выбрал именно это место. Обычно я садился не так далеко ото всех, но сегодня я хотел просто насладиться последними часами с Куртом, просто поговорить с ним, как мы это обычно делали. Но что-то пошло не так: мои руки слегка тряслись, а Курт так на меня смотрел, что я буквально чувствовал его тяжелый взгляд. В конце концов, покончив со своим завтраком, я стал ждать, когда и Курт это сделает. И когда он, наконец, проглотил последний кусочек салата, я так сильно хотел сказать "я люблю тебя". Это было всем, что я чувствовал прямо сейчас — безграничная любовь к этому невинному и такому светлому мальчику, что мне становилось даже стыдно ото всех тех мыслей, что возникали у меня в голове при виде его. И поэтому я сказал лишь: — Курт, я хочу, чтобы ты знал: я забочусь о тебе. Cause it's you and me and all of the people/Ведь это мы с тобой, и все эти люди. Nothing to do, nothing to lose/Ничего не сделать, и нечего терять. And it's you and me and all of the people and/Это мы с тобой, и все эти люди, I don't know why I can't keep my eyes off of you/И я не знаю, почему не могу отвести от тебя взгляда. Он спросил меня почему, и мне очень хотелось ответить правду, но что-то сдерживало меня, и я просто не смог этого сделать.

***

Как я и предполагал, результаты теста на родство оказались положительными. Родители Курта должны были приехать с минуты на минуту, и я ужасно волновался перед этой встречей. И больше меня волновал не сам приход четы Хаммелов, а предстоящая реакция Курта на них. За стеклянными дверьми я увидел остановившееся такси, из которого вышли Хаммелы. Надо признать, в этот раз они оба выглядели намного лучше. Благодаря тому времени, что у них было, пока мы ожидали результатов теста, они, видимо, смогли немного прийти в себя после ошеломляющих новостей о их сыне. Ведь они искали его долгие годы, и я был уверен, что они почти свыклись с той мыслью, что Курта больше никогда не будет в их жизни. Они смогли жить дальше, но какие родители смогут полностью смириться с тем, что их сын был украден. Как бы они не старались не думать о Курте, я был уверен, что они продолжали надеяться увидеть однажды в толпе мальчика, юношу или мужчину, в котором узнают своего потерянного сына. Я был уверен. Двери распахнулись, и Хаммелы, сопровождаемые офицером полиции, вошли в здание. Они сразу же нашли меня взглядом и кивнули в приветственном жесте. Я ощущал, как сильно тряслись у меня руки, как сухо было во рту, как быстро билось сердце, и не мог ничего поделать со своим страхом. Страхом потерять Курта, что было, по сути, неизбежно. Мистер и Миссис Хаммелы подошли ко мне, протягивая руку для рукопожатия. Я на автомате поздоровался с ними, затем проделал то же самое с Мистером Смитом. Я знал, что сейчас я отведу их наверх к ничего не подозревающему Курту, и для меня все закончится. Я чувствовал, что очень сильно подвёл Курта, и он мне не простит этого. Но, несмотря на это, я буду рядом с ним до тех пор, пока он сам не попросит меня уйти. Я знал, что ему нужна будет поддержка, и я дам ее ему, как делал это всегда. — Мистер Андерсон, Курт ждёт наверху? — спросил офицер, когда я уже собирался повести родителей Курта за собой. — Ждёт, — ответил я на выдохе еле слышно, что заставило родителей волноваться за Курта. Видимо, они подумали, что с Куртом снова что-то не так по грусти в моих глазах. — Берт, Элизабет, с Куртом все замечательно, — поспешил заверить я, — могу я Вас так называть? — Конечно, Мистер… — Просто Блейн, — прервал я Мистера Хаммела, — зовите меня просто Блейн, нет смысла придерживаться формальностей, — я улыбнулся и поманил их рукой за собой, что сильно напоминало мне прошлую нашу встречу. — Так с Куртом правда все хорошо? — Элизабет семенила позади меня на своих маленьких каблучках. В ее голосе было слышно очень сильное волнение вместе с предвкушением и радостью. Я обернулся, идя вперёд спиной. По ней можно было сказать, что она даже не верила в то, что в этом самом здании лишь этажом выше ее ждал ее сын. Вот только он не ждал, он и понятия не имел, что сейчас встретит своих родителей. — Правда, — заверил я. — Вот только… — я замолчал, не зная, говорить ли им это или нет, ведь дополнительное волнение для них сейчас не очень кстати. — Что? — в один голос спросили Хаммелы. — Что-то все-таки не так, да? — обречённо пробормотали Берт. — Не пытайтесь скрыть от нас, что бы это ни было, — в его глазах было столько боли и страха за Курта, что я понял, что они переживают даже слишком сильно и морально, видимо, подготовили себя ко всем возможным исходам встречи. — Нет, он абсолютно здоров, — ответил я, а затем добавил: — Физически, по крайней мере. Все-таки его ещё пугают незнакомые люди. В этом и проблема, о которой я хотел сообщить. Курт не знает о вашем существовании и о том, что сегодня он встретит вас. — И всего-то? — обрадовано спросила Элизабет со скопившимися в уголках глаз слезами. — Неужели я сейчас увижу своего сына? Милый, мы увидим Курта. Он сидит там и даже не знает, что у него есть родители. Он наверняка так напуган, так напуган. Мне хочется крепко обнять его, поцеловать и больше никогда не отпускать. Хочется обещать, что больше не отпущу его, — лепетала Элизабет все то время, пока мы поднимались на лифте. Но услышав ее последние слова, я прервал ее. — Элизабет, не стоит кидаться на Курта с объятиями. Это только навредит ему. Он боится чужих прикосновений, стоит пока повременить с этим и дать ему время привыкнуть к вам, — я все ещё помнил, как Курт реагировал на меня при первой встречи. Сейчас уже многое изменилось, но не стоило рисковать и подвергать его панике. — Да, да, кончено, я даже не подумала об этом, — тут же немного погрустнев, сказала она и посмотрела на своего мужа, — Берт, я поверить не могу, что наш мальчик жив и здоров, я уже почти перестала верить. Я же так винила себя в том, что его… Она не договорила и горько заплакала. Берт держал ее в своих крепких объятиях, пытаясь успокоить, ведь было видно, что и сам он слабо верит в то, что это происходит наяву. Не мог поверить в то, что их сын жив, и они его сейчас увидят впервые за шестнадцать лет. — Теперь уже все хорошо, дорогая. Теперь у нас все будет хорошо, все будет хорошо, — шептал он на ухо Элизабет, которая уткнулась носом в его плечо и безмолвно плакала, пытаясь совсем не расклеиться. Я видел, что им обоим нужно было ещё немного времени, чтобы быть готовыми войти в палату Курта. Он был буквально за стеной от них. Он мог выйти из палаты в любую секунду, и тогда все бы тут были в шоке, чего допускать было нельзя, поэтому я поспешил сказать: — Я думаю, что было бы неплохо, если бы вы сейчас успокоились, немного привели себя в порядок, — на этих словах я посмотрел на Элизабет, которая посмотрела на меня в ответ, когда я заговорил. Я указал рукой на собственный глаз и улыбнулся, намекая на ее растекшуюся тушь. Она сообразила, о чем я, и тоже подарила мне свою красивую улыбку. Я сразу же вспомнил улыбку Курта и снова поразился сходству Элизабет и ее сына, — а я пока проверю, как там Курт. Немного поговорю с ним и тогда, когда буду убеждён, что он в порядке, позову вас в палату, договорились? — Договорились, — ответили они снова в один голос. Это что, какая-то особенная магия женатых людей? Меня это удивляло и умиляло одновременно. Они были, словно одним целым, и это не могло не давать мне надежду на то, что когда-нибудь и у меня будет такой человек, с которым я буду настолько единым. Мысленно я добавил также, что хотел бы видеть на месте своего мужа Курта, но знал, что этому никогда не бывать. Но мечтать-то мне никто не запрещает, хотя мечтать о Курте при его родителях как-то совсем по-извращенному. Я оставил родителей в коридоре, а сам осторожно вошел в палату Курта. Он сидел и перелистывал листочки блокнота, явно даже не замечая моего присутствия. Я решил, что это слишком уж странно — таким образом наблюдать за Куртом, поэтому обозначил свое присутствие голосом, спросив разрешения войти. Он быстро стал писать ответ на том самом блокноте, на котором был сосредоточен до моего прихода. Я прошёл дальше в комнату и молча сел рядом с ним на кровать. Я совершенно не знал, как поступить дальше, что сказать или сделать, чтобы Курт не замкнулся снова после такой большой новости, пусть и хорошей — для него это шок. Это был конец. У меня оставалось всего несколько минут наедине с Куртом. Последняя возможность рассказать ему о своих чувствах, но как я мог? Я чувствовал, что не должен, а вернее, знал, что не должен. Я просто не мог позволить себе сказать ему об этом, тем более прямо перед встречей с родителями. Да и на что я рассчитывал? Мечты мечтами, а моё признание ничего не будет стоить для Курта. Он ведь еще никогда не любил, откуда ему знать, что представляет из себя любовь, если он даже родительской любви толком никогда не испытывал на себе. И лечащий врач — не лучший кандидат на то, чтобы показать ему, что же такое настоящая любовь. Да и она ли это? Неужели судьба так зло отыгралась на мне, что я умудрился по-настоящему влюбиться в своего несовершеннолетнего пациента? Та ли это самая любовь, о которой все так высоко отзываются? All of the things that I want to say/Всё, что я хочу сказать, Just aren't coming out right/Звучит не так, как надо. I'm tripping on words, you got my head spinning/Я путаюсь в словах, ты вскружил мне голову, I don't know where to go from here/Я не знаю, куда мне отсюда деться. У меня было так много вопросов и ни одного ответа. Не было кого-то, кто подсказал бы мне, как мне поступить. Я сейчас не отказался бы от разговора с психологом, чтобы понять, что я творю. Но уже было поздно, так как мне напрочь сорвало крышу, ушли все сомнения и впервые я наплевал на все, когда увидел дрожащую губу Курта. Я уже не думал, чем конкретно все это закончится. Точнее, я сам еще не знал, как именно все это закончится, но я пододвинулся ближе и протянул руку к его лицу, еле ощутимо касаясь пальцами его нижней губы. Это было непозволительно вот так касаться своего пациента, но ведь никто не видит нас, а значит никто больше и не узнает о моей тайной слабости. Проходясь пальцами по его коже, я остановил свою руку почти на его затылке. Я просто смотрел в его прекрасные глаза и даже не осознавал в полной мере, что делаю до тех пор, пока не увидел то, как взгляд Курта опустился на мои губы. Я ведь даже не планировал его целовать, не планировал всего этого, но теперь, когда я уже был полон желания его все-таки сделать это, я не мог пойти на попятную. Поэтому я приблизился еще больше к его лицу, пытаясь найти сомнение и нежелание в его глазах, но не смог. Курт смотрел на меня очень робко, но нельзя была сказать, что он боится моей близости или чувствует себя не комфортно. Наоборот, можно было понять, что он вполне осознает, что именно должно случиться, и не против этого. Но как так? Почему он не против? Может быть, это простой интерес перед тем, чего раньше никогда не пробовал делать, а может быть, он правда хочет, чтобы я его поцеловал? Я так сильно запутался в своих мыслях, что хотелось сбежать прочь из этой палаты, но решил больше не мучить себя вопросами и просто сделать это. Я все еще немного колебался, когда Курт не оставил мне выбора и резко подался вперед, от чего я чисто инстинктивно сделал то же самое, и наши губы коснулись друг друга. Это было так запретно и неправильно, но от этого не менее сладко и волшебно. Я целовал Курта и не мог в это поверить. Я целовал Курта в то время, как за стеной ждали его родители. Я целовал Курта и был совершенно счастлив, несмотря ни на что. Пусть это и будет первым и последним нашим поцелуем, но я был рад уже просто тому, что Курт позволил мне это сделать. Я почувствовал движение его рук, а после его ладонь на своем плече. Эта приятная тяжесть его руки ощущалась так чертовски хорошо, что я понял, что всему прекрасному когда-то приходит конец. Я понял, что больше не мог продолжать целовать его, как бы неописуемо хорошо мне не было от ощущения губ Курта на своих. Я понимал, что это нужно прекращать. Something about you now/Есть что-то в тебе, I can't quite figure out/Я не могу этого объяснить… Everything she does is beautiful/Все его действия великолепны, Everything she does is right/Все его действия правильны. Я резко отстранился от него и посмотрел совершенно пустым взглядом, от осознания того, что это были лучшие моменты в моей жизни. Любовь к Курту была лучшим, что случалось со мной за всю мою жизнь. И пришло время отказаться от этого счастья, потому что оно не могло существовать за пределами этой маленькой палаты, где все когда-то только зарождалась. — Курт, я хочу представить, — я встал с кровати и подошёл к двери, подзывая к себе рукой из коридора родителей Курта, заранее умоляя судьбу, чтобы все прошло нормально, и Курт не возненавидел меня, — хочу представить тебе… — я запнулся, пытаясь набрать в легкие больше воздуха, — …твоих настоящих родителей. Берт и Элизабет вошли в палату, не веря своему счастью. Курт сидел на кровати, сжимая руками простыни и смотря напуганным взглядом на меня. Я же, не выдержав его взгляда на себе, повернулся в сторону родителей. — Это Берт и Элизабет Хаммелы, а ты их сын — Курт Хаммел.