Потеря...

      Я шёл вдоль длинного коридора, непринужденно глядя вперёд, не обращая на окружающий меня мир никакого внимания. Одет в деловой костюм, хотя я совсем не хотел его надевать — мне это не нужно. Но Запад бы сразу взбунтовал, и этого мне сейчас хочется меньше всего. Но, если вспомнить, эта его физиономия, когда он злится, очень забавляет. Ке-се-се...       Последний поворот. Надо убрать улыбку на время, чтобы не подумали, что я счастлив здесь находиться, ни в коем случае. Захожу за поворот — и вот я вижу всю «Большую восьмерку». Хотя, сейчас им следовало бы переименоваться в «Большую семёрку», но это не моё дело. Великому мне плевать на них, я здесь по другому поводу.       — Брат, — Людвиг первый, кто меня заметил. Остальные стояли без эмоций и смотрели в одну точку, не обращая ни на кого внимания. Притворщики, делают это только для вида... Особенно этот, в очках...       — Привет, — единственное, что я смог из себя выдавить, да больше и не надо было. Брат мне сразу показал на дверь, которая одиноко находилась вдали от общества. Да, они не случайно выбрали такую далёкую комнату, туда «случайно» не зайдёшь. Я молча направился прямиком к ней, проходя мимо других стран. Когда я открывал дверь, спиной чувствуя взгляд каждого из присутствующих здесь, мне стало интересно — о чём в этот момент они думали? Но, в самом деле, не всё ли равно? Мне плевать на них — может, не так сильно на брата и на Феличиано с Кику — но остальные были лицемерами, это я знаю точно.       Помещение было немаленьким, для большого количества народа. Пара больших столов стояли в углу, а рядом с ними были большой кучей навалены стулья, словно мусор. Больше ничего примечательного не было, только в самом дальнем от двери углу стоял гроб. Из темного дуба, сделанный качественно, профессионалом. Да, денег на такую «красоту» не пожалели.       Я не сразу направился к стране, лежавшей внутри этой «коробки» — по-другому не скажешь. Смелым и твёрдым шагом я подошёл к свалке «мусора» и взял один стул. Прихватив его с собой, подошел к гробу, очень неприятно чиркая его ножками по полу. Небрежно поставив стул рядом с ним и поправив ногой, я сел, опустив голову. Долгое время я сидел молча, не зная, как начать. Уже накрапывал дождик и нифига не мелодично стучал по стеклу. Он нарушало тишину, и, может, это было правильно, так как тишина тут не помогла бы. Я, наверное, должен сказать спасибо этой «музыке», да, она подтолкнула меня на первые слова.       — Здорова, — начало, несмотря ни на что давшееся с таким трудом, эхом пронеслось по всей комнате. Я не мог поднять глаз и посмотреть на своего молчаливого собеседника. Не решался, пока...       Как вообще можно было такое представить?! Сидеть в полупустой комнате перед гробом, где внутри лежит Россия?! Черт, не могу! Да пошло оно всё через одно место!       — Я всегда думал, что уйду раньше всех. А ты снова сумел меня... поразить, — стараюсь говорить холодно, но ухмылка сама лезет на лицо и не получается создать атмосферу отстраненности: — Так неожиданно... Прикинь, я с Францией и Испанией тусил в баре, а тут звонок. Ты умер. А знаешь, что самое смешное?       Я сидел и как полный дурак ждал ответа — какого чёрта я до сих пор надеюсь на что-то? Так хочется посмеяться над собой, а другие скажут: «Ты немного свихнулся, расслабься». Расслабиться...       — Я тебе скажу. Позвонили не мне... а Франции. Я посчитал, и получилось, что я узнал почти последним. Смешно, да? Я тоже долго смеялся... — почему я представляю его лицо, как он смеётся? Как редко я его видел в таком настроении, а улыбка запомнилась на всю жизнь, наверняка. Лучше бы он извинялся, а не улыбался мне в моих мыслях.       Я не заметил, как до хруста хрящиков сжимал кулаки. Пришлось ещё какое-то время послушать «мелодию» дождя, колотящего по окнам, так как я понимал, что иначе сорвусь.       — Почему ты сам мне не позвонил, не сказал, что сейчас сдохнешь? Может, мне было бы легче... — я опять начинал вскипать, но остановиться уже не мог. Уже очень долго внутри всё дрожало и грозилось взорваться, и вот, появился момент: — Может я бы узнал, из-за чего... ты... Тварь ты, понял!       В порыве я вскочил со стула и вплотную шагнул к Ивану, но — даже находясь так близко, — я смотрел хоть куда, но только не в сторону гроба. Я понимал, что тут дело не в нём, Иван не причём, ведь он умер не по своей воле.       — Какого хрена, скажи мне? Тебя пропёрло сдохнуть, а меня отправить как можно дальше? Чтобы я, сука, не смог узнать?! А, прикинь, я узнал... Тварь, последним узнал, почему?.. Какого хрена, я тебя спрашиваю, почему придурок Англия и «герой» Америка узнали раньше?! Ведь я тебе ближе был, или не так, а?! — я орал прямо на него, зажмурившись до боли. Я орал на труп, который и не дышал вовсе, он меня не слышал. Не мог ответить. Не мог меня увидеть. Извиниться. Обнять. И улыбнуться, успокаивая.       Ничего этого он не мог! Тогда какого хрена я не могу посмотреть ему в лицо?! Мне не стыдно перед ним, он же сдох... а поднять глаза на него всё равно не могу.       Сев обратно на место, я выдохнул и постарался подумать о чём-то хорошем. Но, что бы я не пытался вспомнить, цепь мыслей приводила меня к Брагинскому — всплывало его лицо с той, для всех «пугающей», улыбкой. А потом сразу сюда, к трупу. Это меня не просто злило, это бесило.       — Сначала я вообще не хотел сюда приходить, — какая-то часть меня на время успокоилась, и я смог продолжить спокойно дискутировать с самим собой дальше: — Ты даже не представляешь, как я тебя возненавидел тогда. И пришёл я сюда, чтобы высказать тебе всё... в лицо...       Не выдержав собственного напряжения, я опять встал со стула и направился к окну. На улице был настоящий ливень, соседних домов не было видно, стена дождя закрывала всё вокруг.       — Помнишь, на улице моросил дождь, но даже этого хватало, чтобы большая часть комнат в твоём доме становилась не пригодна для жилья? Тебя не было, а я в этот момент плохо себя чувствовал, и зашёл в первую попавшуюся комнату Оказалось, что улёгся прямо на твою кровать...       Я лежал, свернувшись калачиком под одеялом, и от поникающего приятного тепла я просто вырубился. Не знаю, сколько я пролежал так, но уснул я крепко — не услышал, как ты меня звал и искал. Но потом нашёл и еле меня добудился. Я тогда сказал что-то невнятное, сам уже не помню.       Вынырнув из-под одеяла, я на тебя недовольно посмотрел. Помню тогда твоё лицо. Наверное, я был совсем плох — ты так испуганно на меня посмотрел, а потом резко придвинулся ко мне. Губы у тебя были такие холодные, просто ледяные, — когда они коснулись моего лба, я нахмурился, но подавил желание спрятаться обратно под одеяло.       — Чё ты де... — да, даже в таком состоянии я был крут. Сразу попытался на тебя наехать, правда, сил на что-то большее не хватало. Но всё равно я великолепно себя проявил, а ты нет.       — Лежи, — я тогда не смог разглядеть твои глаза, да вообще выражения лица, но мне было слегка неприятно тогда услышать от тебя что-то подобное. Я болею, а ты взял и вышел, оставив меня одного. И я опять заснул. Зато проснулся я полный сил и энергии. Правда, было много неожиданностей тем утром. Вначале мокрая тряпка на лбу — причём ещё такая детская, с какими-то голубыми цветочками, я её сразу подальше откинул. А ещё ты, лежавший рядом. Я дёрнулся — не сразу всё вспомнил, — а ты в этот момент проснулся.       — О, ты очнулся... Я рад, ты меня тогда напугал, — после этого ты опять уснул, просто вырубился у меня на глазах, а тёплая улыбка осталась на твоих губах. Сразу в голове вспыхнули образы: особенно отчетливо я помнил твоё «лежи». «Значит, ты тогда испугался...» — я тогда подумал, и был весьма недоволен. Я не маленький, чтобы за меня волноваться, а ты ещё и заботиться начал. Фи...       — Тебе никогда не хотелось вернуться назад в какой-то момент своей жизни и что-то в нём поменять? Хотелось же, я тебя знаю... — как придурок, я рассказывал о нахлынувших воспоминаниях. Причём, мне казалось, что говорю я это не тебе, а дождю, который постоянно перебивает тишину и меня своей невыносимой музыкой.       — Может, если бы ты тогда не вернулся, я смог бы умереть. Зачем ты меня спас?.. — о подобном я раньше не задумывался. Не хотел думать. Не хотел умирать: — Чтобы я сейчас, живой, стоял вот так перед тобой и каждые выходные приносил тебе цветочки на могилу?! Ты такой заботливый... аж тошно.       Я не озвучил другие свои мысли, это уже было бы перебором.       — Или один из моментов, когда мы с тобой ругались, — я постарался забыть о последних своих словах и продолжил бродить по воспоминаниям. Почему-то меня это успокаивало, хотя и доставляло не очень приятные ощущения: — Я знаю, что их было много. И в большинстве случаев ты просто уходил, не желая продолжать перепалку. А в тот раз ты попытался найти компромисс в нашей ссоре, которого не было, кстати, а я задел тебя за живое...       — Да тебя же все кинули. Я не понимаю, какого хрена ты вообще кому-то веришь? Всем странам на тебя посрать! — я тогда не понимал, что говорил. Так охота вдарить себе за такие слова — я не смогу забыть твои глаза в тот момент. Твои глаза... Они смотрели на меня и уже покрывались влажной пеленой от наступающих слёз, ты тогда чуть не расплакался передо мной. Ха, а я перед тобой даже слезинки не проронил, хе-хе.       — Ты правда так считаешь? — твой голос... он реально дрожал, ты еле выговаривал слова, но продолжал смотреть на меня. Я хотел опять сказать «великие» слова, но ты тогда добавил ещё один вопрос, из-за которого я просто потерял саму нить разговора: — Я действительно никому не нужен?       Тогда у тебя наверняка мир под ногами рушился, а я не замечал. Продолжал ломать комедию. Повезло, что я тогда одумался и вовремя заткнулся. Может, тогда бы ты уже и раньше лежал в «коробке».       — Мне откуда знать, — великий я тогда разозлился на то, что не смог продолжить высказывать своё недовольство и отвернулся. Может ты тогда неправильно понял мои слова... или ты правда что-то увидел во мне в тот момент.       — Я буду рад, если я не один. Я верю всем, надеясь, что они со мной останутся... Кое-кто уже тут, — я тогда наивно предполагал, что ты просто оправдываешься, сбегаешь от правды. А потом ты подошёл ко мне сзади и обнял, и я понял кто этот «кое-кто». Но я... я тебя оттолкнул и ушёл в другую комнату. В ту ночь я никак не мог уснуть, всё думал о твоём оправдании и плевал на него. А потом опять задумывался, и так по кругу.       — Мне надо было перед тобой извиниться, сказать то, о чём на самом деле думал. Но на следующий день ты вёл себя как обычно, как будто ничего и не было. Я тогда долго на тебя злился и перестал с тобой разговаривать, а ты мне улыбался и рассказывал всё, что случалось на работе, со странами. А я молча слушал... Спасибо хоть на этом.       Как много я, оказывается, сердился на тебя, раньше не замечал. Удивительно, как ты меня терпел. Хотя, я же Великий, я не такой плохой, насколько о себе думаю. Это такая самокритика.       Под конец истории я совсем расслабился и не понимал, что я говорю, просто изливал душу. И в тоже время думал, почему я не мог сказать тебе этого вчера или в другие, уже ушедшие в никуда, бесполезные дни? Я знал ответ, и сказал его вслух. Россия, наверное, не понял бы такой скачок в разговоре. Да разве труп сможет понять хоть что-нибудь? Я начинал сходить с ума, но мне это даже нравилось.       — Я испугался. Я трус, который боится правды, какой бы прекрасной или страшной она ни была. Страна, которая поставила весь мир на колени, боится высказать свои чувства. А ты каждый раз пытался показать свои, но я убегал — отвергал тебя и твои чувства.       До меня вдруг сошло озарение, как на верующего — я не знаю, как можно было ещё описать эту мысль. Я боялся в неё поверить, но со страхом в голосе, озвучил её.       — Только... ты испугался... что я тебя брошу... Как они все? — просто то, что это могла быть правда, говорила о том, что я сам... Завёл Россию в гроб, причём постелив перед ним ковровую дорожку?! По крайней мере я душевно его добил, как же так?!       Я не понимал, какое выражение лица у меня было: вроде как больно, но в тоже время пусто. Эта пустота задевает сердце, с каждой секундой подходя ближе. Неужели он чувствовал то же самое? Почему не говорил, а терпел эту боль? Привык или тоже боялся?       Я заблудился в пространстве, не мог прийти в себя. Становилось всё хуже и хуже, так хотелось увидеть тебя, твои глаза, наполненные слезами, услышать твой голос, наполненный той болью и грустью. Почувствовать твои холодные руки, вцепиться в них и не отпускать.       Затаив дыхание, я постарался взять себя в руки. Я раскис, а это не есть хорошо. Надо собраться. Сегодня, сейчас, это последний шанс, последний миг, когда я смогу хотя бы раз побороть свой страх.       Да, я смогу — и с такой решимостью твердым, уверенным шагом подхожу к Тебе. Не могу вот так сразу посмотреть на тебя, поэтому начинаю осматривать одежду, поднимая взгляд всё выше.       Новые, лакированные туфли. Совсем не идут тебе, или я привык тебя видеть в твоих привычных уже изношенных сапогах. Дальше: прекрасно отглаженный черный костюм, черный галстук и белоснежная рубашка. Тебе бы пошло, так что я не против такого костюма. Я и сам в похожем припёрся сюда, как пингвин выгляжу. Дальше руки, «замком» сложенные на груди.       Нерешительно, но я кладу свою руку, на твои. Они холоднее, чем обычно, совсем не мягкие. Ни ласки, ничего другого от таких рук не хочется, но я не отпущу. Хотя бы сейчас не отпущу, пока есть время.       Теперь выше: необычно, чёрный шарф, я не помню такого. Ваня всегда ходил только с цветными шарфами, а любимый был розовато-кремовый, самый светлый. И куда он делся?.. Если его забрали те гиены, которые стоят за дверью, то им придётся всё подробно объяснить мне. И вернуть если не России, то мне, тот ценный кусок обычной ткани.       А теперь самое важное – лицо. Я посмотрел на него, не стал по полчаса разглядывать каждый миллиметр его костюма.       Сердце перевернулось. Как же непривычно и невыносимо смотреть на такое знакомое, такое родное лицо, которое само на себя не было похоже. Я так боялся, что не смогу увидеть той улыбки, которая меня всегда преследовала. И её нет, только каменное и безжизненное лицо.       Проведя ладонью по волосам, я не смог узнать их. Они были жесткие, совсем не блестели. Совсем не отдавали жизнью... Это правильно, ведь это труп, но всё же...       В кукле, которая сейчас лежала передо мной, не осталось ничего, ничего родного от Ивана. От Ивана, который всегда улыбался и смотрел с надеждой на всё и на всех. Его отняли, забрали у всех, а больно только мне...       Я уверен, что «Большой семёрке» плевать, им только на пользу твой уход. Да, я был тогда прав. «Всем странам на тебя посрать». А ты, как последний ребенок надеялся на них, на меня... И каждый подвел.       — Прости, — я наклонился как можно ближе к его лицу. Мне уже не было страшно, пустота полностью забрала все эмоции и чувства: — Прости меня... Я тебя люблю. Ты ведь это мечтал услышать? И так и не дождался...       Следующее мгновение я не могу назвать поцелуем — я не чувствовал той теплоты, о которой тайно мечтал. Я просто прикоснулся своими губами к его. Как же больно не получить ответа. Было такое чувство, что тебя отвергли самым жестоким способом, и сделать уже ничего нельзя.       Но больше всего меня поразило то, что я не смог и слезы проронить. Я пытался, да. Но эффекта ноль. Какое-то время я простоял над Брагинским, смотря ему в лицо. Тишина так и не наступила, дождь всё лил и не останавливался.       — Калининград! — от такого радостного и знакомого голоса я вздрогнул. Не ожидал увидеть Ивана в парке рано утром. Думал, что тот ещё долго будет спать, всё-таки первый выходной.       — Ты что здесь делаешь? — показывая всё своё раздражение, я обернулся навстречу подбежавшему Брагинскому, а тот не обратил внимания и продолжил мне улыбаться.       — Я заметил, что ты ушёл, но так и не смог уснуть. Поэтому решил составить тебе компанию, — почему он так искренне счастлив проснуться рано утром в выходной день и гулять по морозу? Сам ведь всегда говорил, что ненавидит холод.       — Спасибо, но я и один смогу пройтись. Я каждое утро так выхожу, привык, — отвернувшись от Брагинского, я опять поплёлся по намеченной дороге. Но русский так и не отлип и просто шёл за мной. Я не знал, улыбался он или задумался над чем-то, но когда я каждый раз оборачивался, то видел лишь милую улыбку.       На моём пути появилась скамейка, и я не преминул сесть, — как и ожидалось, Россия сел рядом. Мы всё время молчали, я много о чём думал. О бытовых вещах: что поесть, как вернуться обратно в дом, какую на этот раз тупую передачу посмотреть, «Интуицию» или «Уральские пельмени»? Но так же в мыслях проскальзывали какие-то странные вопросы: «Почему России так не нравится мороз?», «О чём он думает?», «Как долго мы будем молчать?». Но мои мысли были прерваны.       — Скажи... Тебе так нравится одиночество. А что в нём такого привлекательного? — Иван не задавал этот вопрос мне прямо в лицо, а смотрел на снег под ногами, но было видно, что он очень ждал ответа.       — Когда один, намного уютнее себя ощущаешь. Я считаю, что мне никто не нужен, я и сам смогу справиться со всем, — я ухмыльнулся, показывая свою крутость. А разве я не такой?       — Я завидую... Ты не боишься кого-то потерять, - боль в словах Брагинского было трудно не услышать, и мне захотелось как-то продолжить разговор, не заканчивая такой «депрессией».       — Ты про сестёр? — может, сейчас у них в семье не очень хорошие отношения, но было видно, что Иван беспокоится за них обеих. Тем более давление от Америки и ЕС... Сейчас настали трудные времена, особенно на территории России и Украины.       — И про них тоже, — русский, наконец, решился посмотреть в мою сторону, прямо в глаза. На губах была чуть заметная улыбка, но безрадостная — в ней не было ничего позитивного. Мне хотелось узнать, что он имел в виду. Но эти гляделки продлились пару секунд, и Брагинский встал со скамейки, сразу же перевёл тему: — Ладно, я тогда пойду домой. Что будешь на завтрак?       В тот момент я так хотел тебе нагрубить, сказать, что я и сам могу о себе позаботиться, но я сделал ещё хуже. Отвернулся, не ответив тебе, и дальше пошёл своей дорогой. Ты больше не следовал за мной по пятам и, казалось, идти мне было намного сложнее.       А потом, когда я весь замерзший пришёл домой к обеду, я тебя так и не встретил дома, — оказалось, тебя срочно вызвали и ты уехал. Но на столе так и осталась моя тарелка с уже остывшим завтраком. Разогрев, я всё же его съел. Было не так уж и противно. Даже вкусно.       Больше мы так с тобой и не говорили на подобные темы. Я не решался их заводить, а ты даже не вспоминал. А теперь, даже не успев с тобой попрощаться, извиниться за всё, я больше не смогу вот так с тобой поговорить, позавтракать.       — Да, я не боюсь никого потерять... Некого больше, я потерял всех... Прощай, — как я не хотел говорить это слово, оно означало ту самую точку. Конец, и говоришь ты это тогда, когда совершенно не хочешь. Но ты должен.       Я оставил всё как есть, стоявший у стены гроб с тем человеком, которого я никогда не хотел бросать. И одиноко стоящий стул около него. Я не способен уже больше обернуться — если я это сделаю, то сорвусь и натворю глупостей, не хотелось бы больше портить о себе впечатление перед самым дорогим человеком. И плевать, что он этого никогда не узнает, не увидит.       Я захлопнул за собой дверь, перелистывая страницу. Но она опять открывается, а я снова стараюсь её закрыть... и так по кругу.       Когда я вышел, то в коридоре уже никого не заметил. Похоже, все спустились на первый этаж. Может, кто ещё приехал. Но мне было как-то всё равно.       Спустившись по лестнице к выходу, я увидел на пороге сестёр Брагинского. Все страны, находящиеся в здании окружили этих двоих, хотя скорее больше Украину. Беларусь сразу выбралась из этой толкучки и направилась прямо к лестнице.       Меня слегка передёрнуло: она всегда была немного пугающей, а сейчас выглядела ещё хуже. Уступив проход, я уже направился к выходу, но Наташа схватила меня за руку и потянула наверх за собой. Не желая привлекать много внимания, я начал возмущаться шёпотом и то, только тогда, когда мы скрылись на втором этаже.       — Что это за похищение? Если не знаешь куда идти, спроси у кого-нибудь другого, мне надо уходить! — я оглядел девушку. Она была в насквозь промокшей куртке, на голову был накинут капюшон. Лица я так и не смог разглядеть, но и слава богу. Я уже собирался идти обратно, но меня опять схватили за руку, останавливая.       — Это тебе, — холодный, отталкивающий голос. Беларусь протянула мне пакет, который я и не сразу заметил. Передав его мне, она отстранилась и, ничего больше не сказав, пошла по коридору в сторону той самой комнаты. Я запомнил только то, что её руки дрожали. Нет, не от холода или чего-то подобного — она тоже еле сдерживалась, хотела что-то высказать. Совсем, как я пару часов назад.       Я ничего не сказал, лишь развернулся и пошёл своим путём. Но меня так не хотели выпускать из этого здания — на лестнице я опять с кем-то столкнулся. Теперь я наткнулся на Альфреда, кого я вообще не хотел сегодня видеть.       — О, привет. Ты, случаем, не видел Беларусь? Я заметил, что она поднялась сюда, но не успел её окликнуть, — этот взгляд простачка. Было видно, что он уже не способен скрывать улыбку. Мне было противно от одного только взгляда.       — Уж поверь, сейчас она не хотела бы тебя видеть. Лучше тебе вообще с подобным настроением не попадаться ей на глаза, она не побоится применить силу. Может и не рассчитать, — на этот раз я смог говорить отстранённым голосом. Я прошёл мимо него, надеясь, что сейчас проскачу, но у американца нашлось, что мне ответить.       — А ты боишься значит? — что-то Джонс совсем оборзел, не найдется, кому поставить его на место, что ли? Найдётся, например, я. А почему бы и нет? Поэтому я спокойно развернулся, одним шагом преодолев несколько ступенек, которые нас отделяли, и со всей силы врезал ему в челюсть. Давно я не ввязывался в драки, но удар у меня был поставлен. А Америка не ожидал этого подхода, и я попал точно в цель, его просто сшибло с ног.       — Ах ты! — он уже был готов встать и навалять в ответ, но шум привлёк Запада и Англию, которые искали нас обоих. Да уж, они предотвратили драку века.       — Эй, вы что там делаете?! — Артур быстрыми шагами направился к нам, а Людвиг не отставая, шёл за ним. Как будто мамаша застукала за разбиванием вазы — ощущения были почти такими же.       Но мне больше не надо этой заботы... Оно мне не нужно! Ничего не сказав и не посмотрев на противника, который держался за перила лестницы, я вышел, ничего не сказав.       На улице продолжался дождь, но плевать. К таким дождям я привык, не раз сражался под ними.       Сил и терпения хватило дойти до первой скамейки, стоявшей под достаточно большим деревом, чтобы не промокнуть. Всё это время я гадал, что находится в том пакете, почему сейчас мне надо было его отдавать? Растрепав мокрые волосы, я достал из пакета коробку. Это всё, что там было. Коробка была сама по себе небольшой и достаточно легкой, поэтому я не стал гадать и сразу её открыл.       Шарф. Тот шарф, который всегда был на России, всё то время, которое я его знал. На нём лежал сложенный пополам листок. Я, не задумываясь, взял его и начал читать: «Привет, Калининград... Эмм, Пруссия, надеюсь, с тобой всё хорошо. И тебя не обижают там... когда меня уже нет. Мне бы хотелось узнать, что там происходит, честно... *перечеркивания* Прости, что пишу подобное, у меня куча времени, чтобы тебе позвонить, но ты постоянно начинаешь ворчать по этому поводу. Я понимаю, что тебе нравится одиночество. Но я почему-то очень хочу, чтобы ты не оставался один... Не знаю, смогу ли я пережить эту чёрную полосу неудач, будем надеяться, что так. Но, ты будешь это читать, если меня уже... не будет. Поэтому я хочу тебе хоть что-то написать.       Может, если тебе станет немного одиноко, ты прочитаешь это и вспомнишь, как нам было весело. Я не только про себя, но и про бывший союз в целом. Ты стал частью семьи и стал почти единственным, кто остался со мной. Не знаю, знаешь ли ты, но я это очень ценю.       Я, пока, так и не могу тебя понять. Ты говоришь и убеждаешь меня в одном, а мне видится совсем другое. Прости, если доставлял неудобство...       Если честно, я бы не хотел, чтобы ты вообще узнал о том, что я умру. Я, примерно, представляю, как буду выглядеть... Много раз видел трупы — я буду не совсем тем, кого ты запомнил. Поэтому у меня есть просьба: не смотри на меня в тот момент, это уже не буду я. Чтобы ты запомнил меня тем, кем я был, я вложил ещё фотографию в коробку. Посмотри на дне, она должна быть там.       Я больше не знаю, что написать, в голову ничего не лезет. Ты, наверное, сейчас посмеёшься, но я плачу. Я никогда не видел тебя в подобном состоянии, ты всегда был сильным и твёрдым. Я тоже старался таким быть, иногда получалось. Но не при тебе...       Ладно, я надеюсь, ты вернёшься к брату, к своей семье, — и не останешься одинок. Иначе было бы больно, по крайней мере, мне.

Иван Брагинский, Пруссии от России.»

      Придурок... Зачем это надо было писать и отдавать мне? И так тошно после всего, так ещё и это. Аккуратно сложив листок и убрав его во внутренний карман, я порылся в коробке и смог найти фотографию — она была завёрнута в шарф. Скорее всего, так сделала Наташа, правда, я не понимаю, зачем.       Фотография была обычной, я не находил в ней ничего особенного. Я и Россия валяемся на снегу: в тот день, я помню, нас Украина фоткала. Брагинский улыбается как никогда, и с блеском в глазах смотрит в камеру, а я, надувшись, смотрю в сторону. Конечно, меня насильно повалили в снег, я весь замёрз, а они тогда ещё и смеялись надо мной.       Но смотря на Ивана, который как никогда живой и веселый, я не могу выкинуть из головы ту куклу, лежавшую в гробу. Вроде есть похожие черты, но всё равно не то.       — Ублюдок, — и когда я смотрел в его глаза, у меня наконец-то за всё это время навернулись слезы. Я положил, по идее, всего лишь бумажку обратно в коробку, и достал записку. Перечитал, и нашёл то, что нужно было исправить, то, из-за чего это записка портилась. Я смог найти ручку в других карманах пиджака и исправил одно из последних слов: «Иван Брагинский, Пруссии Калининграду от России».       Да, так действительно будет точнее. Я не оставлю народ, который только недавно потерял свою родину — найдутся те, кто захочет вернуть то, что было. А я буду защищать это... Я часть уже совсем другой семьи. Запад во мне больше не нуждается, к Америке я даже близко не подойду, мы, скорее всего, заново подерёмся с ним.       Как смешно, единственная страна, которая меня как-то понимает, это Беларусь. По сути, она тоже часть семьи, а Брагинский не привык бросать сестёр. А я не хуже него, правда, не знаю, как она отреагирует...       Я улыбаюсь, а по щекам потекли слезы. Чёрт, надо было мне занять место Брагинского в коробке... Это было бы лучше, тогда бы не было так больно… Но больно было бы Ивану, это я понимал. И где-то глубоко в себе благодарил Россию за всё.       Но я верил, что он вернётся, он всегда умел меня... поразить.