Сорок два шага

Я успела наизусть выучить путь до твоей могилы. Иногда он даже снится мне долгими и пустыми ночами. Сорок два, ровно сорок два шага по земле, по следам других людей, которые приходят на кладбище, чтобы навестить своих близких. Я никогда не понимала этого – в чём смысл наносить визит тому, кто уже покоится в земле? Не понимала до того страшного дня. А ведь тогда я словно предчувствовала беду. Я бежала, торопилась, мысленно звала тебя и клялась никогда не отпускать. Возможно, я и успела бы, будь таксист чуть расторопнее. Или будь сапожник, чинивший моим туфли, чуть поопытнее. Я бы не сломала каблук, не хромала бы, поднимаясь по лестнице, и сумела бы спасти тебя, выхватить из дрожащих рук нож... Ах, Рома, после твоей смерти я совсем не изменилась. По-прежнему виню в своих ошибках всех, кроме себя самой. По-прежнему по вечерам выпиваю с Беллой и смеюсь плоским шуточкам Паштета. И по-прежнему не хочу верить, что была не в силах тебя спасти. Ты умер гораздо раньше, чем ножом вскрыл свои вены – ты умер в тот самый момент, когда узнал о гибели Людки. Как она была глупа! Не сумела защитить себя, не смогла остаться в живых, а из-за неё погиб и ты. Я ненавижу Копаеву, но ещё больше ненавижу её убийцу. И ни той, ни другой я не могу отомстить, потому что они уже там, в ином мире... Ваши с Людкой могилы находятся рядом – прямо Ромео и Джульетта! Я ненавижу эту глупую сентиментальную историю, но когда я смотрю на ваши портреты, к горлу у меня подкатывает комок. Снова и снова задаю себе вопрос: чем Людка была лучше? Почему сумела дважды отобрать тебя у меня? Ведь были предназначены друг другу судьбой... в которую я не верю. Сорок два шага – не так уж и много, но ноги в стоптанных кедах болят. Да, я перестала носить туфли – теперь на моих ногах более удобная обувь. Я постепенно отказываюсь от роскоши – надо привыкать, ведь в новой жизни богатства не будет. Я перестала густо красить глаза и почти бросила курить. Спросишь, зачем я это делаю? Ах, нет, не спросишь, ведь ты же умер. Я, наверное, схожу с ума, разговаривая с покойником, но лучше уж сходить с ума здесь, у могилы, чем в надоевшей квартире. А на самом деле всё очень просто. Когда я привела домой Адама (это самый лучший пёс на свете), отец заявил, что если я не выгоню собаку, он перестанет давать деньги на моё содержание. Я лишь рассмеялась. Адам нужен мне как воздух, лишь рядом с ним я чувствую себя по-настоящему живой. Скоро, возможно, уже завтра, мы уедем из надоевшего Омска и отправимся колесить по стране, а потом и по миру. Я буду рисовать портрет – помнишь, как ты учил меня рисовать? – и играть на гитаре. Денег много не заработаю, но зато развеюсь и попытаюсь забыть о тебе. Сегодня – последний день, который мы проведём вместе. «Вместе» – звучит глупо, лучше сказать «в одном месте». На старом маленьком кладбище, которое я успела изучить вдоль и поперёк. Я ходила к тебе больше месяца, не пропуская ни дня – и в дождь, и в жару, и в холод, но сейчас я впервые принесла цветы – два красных гладиолуса. Где-то я читала, что «гладиус» по-латыни означает «меч». Гладиолусы цвета крови и впрямь похожи на два меча – острых, как мои слова, как нож, которым ты прервал свою жизнь, как боль, терзающая моё сердце. Я бросаю цветы на могилу и злобно смотрю на портрет Людмилы, прикреплённый к надгробию. С каким удовольствию я сорвала бы его, и пусть меня посадили бы за вандализм! Но я не могу даже прикоснуться к бумаге – всё, что ты рисовал, для меня священно. Сорок два шага – мой личный крестный ход. Пусть я не верю в Христа, но когда я иду к твоей могиле, то ощущаю на своих плечах непомерную тяжесть – гораздо хуже креста. Но ты тянешь меня, словно магнит, и ужасно трудно подниматься и уходить прочь. Но я это сделаю. Сегодня я в последний раз пройду эти чёртовы сорок два шага.