Состояние аффекта

Саша сам не замечает, как ему срывает тормоза. Последняя капля. Сперва Яна, которая предала его ради Кисляка. Потом Вика — и надо же, тоже Кисляк! От злости руки сами собой сжимаются в кулаки. Можно подумать, он чем-то хуже. Может, папа его и не прокурор, и тачки нет, и бабла столько, но в хоккей он, Костров, играть умеет. Лучше или хуже Кисляка — вопрос спорный, но уж посоперничать с ним в этом плане он способен. Ему нужно доказать хотя бы самому себе, что — не хуже. Что любую девушку может получить, если захочет, надо только улыбнуться. Это тогда, с Яной, он был глупы, маленьким еще, в себе неуверенным сопляком. Сейчас он легко берет номера телефонов, легко целует мягкие подкрашенные губы, на удивление так же легко ведет их к себе домой. Аня, Наташа, Катя, кто там еще? Саша не скрывается и не считает, что должен что-то объяснять матери и отцу. Ему, в конце концов, восемнадцать, и не все его желания и потребности сублимируются в хоккей. А вот с алкоголем он становится умнее. После той дурацкой бутылки коньяка, оставленной на кухонном столе, Саша не палится. Пьет аккуратно, не то чтобы много — он все еще хоккеист, но организму, не привыкшему к алкоголю, тем более крепкому, хватает. Сознание затуманивается, мысли смазываются, становится не так отвратительно. Раньше в таком состоянии рука бы, возможно, потянулась к тетрадке со стихами — записать, выплеснуть горечь, но с недавних пор Кострова от рифм попросту тошнит. Он наливает себе еще — не в рюмку даже, в кофейную чашку, — пьет, морщась, жмурится почти до слез. И внезапно думает, что не нужно ничего писать. Можно просто сказать все Кислому лично. На сборы уходит минут десять. Дома никого нет, так что некому остановить Сашу, который, шатаясь, целеустремленно направляется к входной двери, даже не погасив нигде свет. -х- Саше хватает ума вызвать такси — добираться через весь город в таком состоянии просто неразумно. Впрочем, за время поездки он немного приходит в себя — ровно настолько, чтобы речь и походка при должном усилии не вызывали подозрений. Но в голове по-прежнему шумит, и стоит ему закрыть глаза, как все куда-то уплывает, движется в темноте под закрытыми веками. Предсказуемо начинает тошнить, так что с экспериментами приходится покончить. У Кисляка Саша был-то всего пару раз, но прекрасно помнит — несколько лестничных пролетов, крайняя левая дверь. Сперва он звонит, долго удерживая кнопку, затем стучит, потом снова давит на звонок. Когда за дверью слышатся шаги недовольное «да кто там такой на всю голову?..», Костров едва успевает убрать руку. Дверь распахивается, и на пороге оказывается Кисляк, одетый в одни домашние шорты. Он взъерошенный и помятый — если бы Саша соображал чуть больше, он бы решил, что выдернул того из постели. — Костер? Что ты тут делаешь? — Кисляк действительно выглядит удивленным, может, поэтому не протестует, когда Саша бесцеремонно протискивается в квартиру, при этом покачнувшись и прижав хозяина к двери. — Эй, эй, эй, да что с тобой такое? — Поговорить тут вот... пришел, — Костров смотрит исподлобья. Андрей принюхивается: — Да вы, батенька, никак пьяны? Костер, что случилось-то? — в голосе звучит тень тревоги. — Меня Саша зовут, — смотрит упрямо и почти зло. И тут же выдает безо всякого перехода: — Вот что в тебе такого, а, Кисляк? На тебе разве свет клином сошелся? — Ты что несешь, а? — Андрей понемногу выходит из себя. — Слушай... Саша, езжай домой, проспись, поговорим завтра. — Яна сперва, я ведь знал, что ее к тебе тянуло, даже когда мы встречались. И Вика потом тоже... — как заведенный, бормочет Саша, для которого сейчас самое главное — выговориться, выскрести из себя эту обиду. — Какая Вика, ты совсем ебанулся, что ли? — Кисляк уже почти кричит. — Слушай, у меня своих проблем сейчас хватает, да меня из команды поперли!.. Думаешь, мне сейчас есть дело до твоих непонятных претензий?!.. Саша реагирует на крик неожиданно — в нем внезапно что-то вскипает, он бросается на Кисляка, и тот совершенно к этому не готов, не может удержать равновесие, и они оба оказываются на полу. Саша смутно отмечает, что со всей дури вмазался коленом в пол, а локоть Андрея вписался куда-то в солнечное сплетение, но боли не чувствует. Он даже не бьет, просто вжимает Кисляка в паркет, будь на нем рубашка или футболка, удобно было бы ухватить за ворот, комкая ткань в кулаке. А так ладони елозят по горячей обнаженной груди и соскальзывают. Кисляк пытается выбраться, сбросить с себя Сашу, но тот действует с упорством пьяного, но сильного и тренированного молодого человека. Его колено само собой вклинивается между ног Андрея, окончательно пригвождая к месту, чужие руки Саша вполне успешно фиксирует за головой. Нависая над Кисляком, он бормочет: — И что в тебе такого особенного? — уже не столько даже зло, сколько удивленно. Андрей что-то шипит сквозь стиснутые зубы, Костров смотрит на его рот, на приоткрытые губы. И сам не понимает, что делает, когда склоняется и целует — не осторожно, на пробу, как бывает в первый раз с девушкой, а сразу агрессивно и яростно, снова что-то доказывая. Кисляк под ним на какие-то секунды даже перестает сопротивляться, а потом издает странный хриплый звук и отвечает. Они яростно катаются по полу, то и дело меняясь местами, и Костров уже с трудом соображает, он целует или его. Остатки разума вопят, что надо немедленно прекратить, но невозможно выпутаться из этой борьбы, больше похожей на объятия, или объятий, до боли напоминающих борьбу. Сквозь пелену доносятся отрывистые, невнятные реплики Кисляка — что-то про плечо, и операцию, и машину, и про Яну, и «никогда не решился бы». Саша не очень понимает, что тот имеет в виду, но каким-то чутьем угадывает — Андрею давно хотелось чего-то такого. Совершенно неправильного. Неожиданно возбуждающего. Кисляк в какой-то момент перестает сопротивляться, смотрит снизу вверх, дышит тяжело. Саша смотрит, как он облизывает покрасневшие губы, и сам не понимает, почему тяжелеет в низу живота, откуда этот горячий разрастающийся ком. Не понимает, почему взгляд из-под ресниц «я-готов-на-все» заставляет рвано всхлипнуть и потереться пахом о пах. И почувствовав чужое возбуждение, Костров окончательно отпускает тормоза. Андрей довольно ловко расстегивает на нем джинсы, ерзает, чтобы не снять даже — слегка стянуть вместе с бельем, как-то умудряется проделать то же самое и с собой, Саша упускает сам процесс раздевания, но первое прикосновение кожи к коже действительно почти обжигает. Кисляк обхватывает оба их члена ладонью, двигается резко и совсем не ритмично, закусывает губу. Он молчит, вообще ни слова не говорит, не стонет даже, только выдыхает хрипло. А Кострову в этот миг совершенно все равно, что под ним не очередная девица — мягкая, гибкая, округлая, а вполне себе молодой мужик, колючий и угловатый. Он накрывает руку Андрея своей, изменяя ритм, и вновь целует его, полностью завладевая инициативой. Дикость, непривычность происходящего подстегивают, ощущения настолько странные, что Саша очень быстро оказывается на грани, но Кисляк все равно кончает первым, выгибается под ним, прижимаясь, кажется, всем телом. Становится влажно и скользко, но руку Андрей не убирает, наоборот, отталкивает слегка Сашу и делает все сам — на удивление правильно. Можно закрыть глаза и представить на месте Кисляка любую девушку, но Саша так не делает, наоборот, смотрит, не отрываясь, словно хочет, чтобы все происходящее оказалось выжжено у него на сетчатке. Он кончает в тот момент, когда Андрей сам тянется за очередным поцелуем и ощутимо прикусывает его нижнюю губу. Костров на него почти падает и лежит вот так сверху какое-то время, пока недовольный голос не бурчит прям в ухо: — Костер, твою мать, ты меня раздавишь сейчас. Саша откатывается в сторону и лежит рядом, чувствуя себя удивительно опустошенно. Белый шум, накрывший его во время оргазма, постепенно вновь заполняется красками и звуками, а еще ощущениями, и лежать на полу со спущенными штанами и в потеках подсыхающей спермы не так уж приятно. Саша с трудом садится, думая о том, что натягивать одежду сейчас — не лучшая идея. — Есть что-нибудь? — обращается он к Андрею, знаком показывая, что хочет вытереться. Тот недолго размышляет, затем полностью стаскивает с себя шорты вместе с трусами и так и идет в сторону ванной — где она находится, Костров помнит по прошлому визиту. Недолго шумит вода, затем Андрей возвращается, уже завернутый в простой серый банный халат. Он бросает Саше влажное полотенце, и тот благодарно кивает, старательно отводя при этом взгляд. — Жаль, я не курю, сейчас бы не помешало, — криво улыбается Кисляк. Саша не очень понимает, что это — жалкая попытка пошутить или неуклюжая — завязать разговор. На удивление он чувствует себя протрезвевшим, и от этого все становится только хуже. — Что это вообще было? — Костров хочет, чтобы голос звучал нейтрально, но в нем все-таки проскальзывают почти панические нотки. — Тебя надо спросить, — еще одна кривая ухмылка. Саша откуда-то знает — когда Кисляк вот так натянуто улыбается, это всегда связано с защитной реакцией. — Пришел тут бухой, ко мне полез... — Я вообще-то поговорить пришел, — бурчит Костров. — Ну вот и поговорили. Они молчат еще какое-то время, потом Саша осторожно спрашивает: — Андрюх, а что ты говорил, когда?.. Ну, что-то пытался объяснить... — думать об этом и то неловко, что уж говорить о том, чтобы произнести вслух. «Что ты говорил, когда терся об меня, словно мартовская кошка» — так, что ли? — Ничего, забей, — Кисляк морщится. — Как будто ты не знаешь, как бывает в такие моменты. — Знаю, — легко соглашается Саша. Андрей вдруг смотрит прямо, неожиданно твердо: — Слушай, нам, конечно, больше не играть вместе, но все равно... Всем будет проще, если мы сделаем вид, что этого инцидента не было, верно? В уголовном праве есть такое понятие — «состояние аффекта». Будем считать, что у нас было как раз оно. У тебя проблемы, у меня проблемы, оба не понимали, что делаем. Забудем и все, договорились? — Договорились, — эхом отзывается Костров. — Ничего не было. Я пойду, наверное? — Может, тебя подвезти? — без особого энтузиазма предлагает Андрей, но Саша качает головой: — Я лучше пройдусь. Не хочу родителям на глаза показываться... таким. Кисляк пожимает плечами и не прощается, вообще ни слова не говорит. Саша и так помнит, что входную дверь можно просто захлопнуть. -х- — Состояние аффекта, — вслух повторяет Андрей, когда Костров уходит. И с коротким отчаянным стоном запускает пальцы в волосы.