На Север

Вечна погоня, Вечно над морем лететь нашей вере. Бледные норды шепчут: "На Север, вы в сером, вы - звери!" Мельница, "На Север"

Мы идём вперёд. Небо молочно-туманное, тихо сыплются с облаков белые крошки снега, а редко выглядывающее холодное солнце обжигает неожиданно-седые бока, оставляя незаживающие проплешины. Кончики ушей совсем замёрзли, я их уже давно не чувствую и только покорно жду, когда же отвалятся. С лапами всё сложнее – их нет силы передвигать, они налились безумной тяжестью и не отрываются от заметённой снегом скалы, но каким-то чудом я всё ещё продвигаюсь вперёд, каждый шаг про себя отмечая как последний. Листвичка плетётся впереди. Я могла бы окликнуть её, попросить о передышке (последняя была половину дня и тысячи тяжёлых шагов назад), но отчего-то не решаюсь, как и несколько раз до этого. Мне кажется, что она представляет себя в заснеженном лесу с хрусткими ветками под лапами и шелестом сучьев над головой, а мой голос вернёт в реальность, заставить вспомнить, где мы сейчас, почему и как давно уже не ели. Гораздо проще молча плестись вперёд, стараясь абстрагироваться от окружающей реальности, не думая о причинах и следствиях, просто идти до края мира и считать пролетающих мимо птиц. А я ведь и не знала, что наш отец может быть таким. Каким? – хочется мне самой у себя спросить, но я и ответа не нахожу. Вернее, вижу сразу несколько, но полностью верного среди них нет и в помине. Я стараюсь снова и снова забыть тот день, но не удаётся, никак, до боли и треска сжатых клыков. Ту отцовскую сосредоточенность, ту напряжённость, ту беспощадную бескомпромиссную справедливость во всём я не смогу стереть из памяти, верно, и после того, как мой дух станет частью воздуха и земли. Частица облака, всё ещё помнящая только пронзительный полный тревоги и горечи зелёный взгляд, провожающий, следящий за каждым движением и поныне. Поразительная нелепость, я вам скажу. Впрочем, что мне помнить ещё? Не хочу остального, пусть это одно будет карой за предательство племени и семьи, пусть ни отчаянно-горькие слёзы впервые показавшей свою слабость матери, ни ледяной (в противовес былому тёплому и влюблённому) взгляд Ежевики, ни угрюмое молчание тех трёх… нет, уже двух, таких одиноких двух котов, которые были верными и любимыми сыновьями, не потревожат мой и без того беспокойный сон. Я не выдержу всё и сразу, я отчаянно мечтаю забыть, только пусть бесконечность сверлит спину зелёный взгляд, проникая в душу, напоминая о глупостях и ошибках, совершённых во имя сестринской любви. А изгнать нас было единственным верным выходом. Избежать сплетен и слухов, показать свою твёрдость по отношению к нарушителям Воинского Закона (кем бы они ни были, сколько бы слёз не пряталось в уголках обманчиво-полуприкрытых глаз), пресечь домыслы о слабости на корню – не это ли главная забота истинного предводителя? Мы ушли без ропота и скандала, даже будто бы и без лишних слёз, не прощаясь, не обещая вернуться. Идти было некуда, тяжёлые головы, полные мыслей, клонились к земле, хотелось только лечь и не двигаться до тех пор, пока холодная земля не высосет всю жизнь из тел, решив всё за нас. Но мы пошли вперёд. Нет, не так даже; Листвичка повела меня с глупым пустым упорством, заставляя проходить тысячи шагов каждый день, уводя всё дальше от территории родного племени, а я пошла за ней, потому что больше у меня нет и не было никого, потому что делать хоть что-то было лучше, чем сходить с ума от мыслей, желания вернуться. Теперь мы, верно, уже не найдём дорогу назад. Мы ушли так далеко, что коты племён вряд ли даже задумывались о существовании таких мест, но продолжаем стремиться куда-то вдаль. Я не знаю, куда. Листвичка не говорит. Я лишь знаю, что кто-то её ведёт, я вижу следы из упавших звёзд на голой пустой земле и слышу звонкий журчащий голос, хоть и не разбираю слов. Временами я почти уверена, что это Пестролистая, и несколько дней позволяю себе тешиться мыслю, что отец ещё думает о нас, хочет увидеть. Потом забываю о том, что когда-то у нас вообще была семья. На краю света думать об этом глупо. Семьи у нас больше никогда уже не будет. Только смешно немного от того, что я так слепо верю своей сестре. Листвичка, послушная умница в противовес мне, исполнительная, робкая, тихая, она пережила не меньше, чем я, и всё ещё продолжает во что-то верить. Она сломала мне жизнь. Меня утешает то, что её жизнь сломалась тоже, и мы упали вместе, как раньше, вновь заодно сверзились с небес на землю, сломав крылья счастья, оставив за спинами лишь острые обломки, впивающиеся в кожу при любой неосторожной мысли. Две ненужные никому смешные мышеголовые кошки, бредущие куда-то за горизонт. Я иногда начинаю ненавидеть люто и дико, кричу, срывая голос, обвиняю во всех своих неудачах, отрекаюсь от нашего родства. А Листвичка молчит, только прячет глаза, и я каждый раз болезненно понимаю – не отрицает. Правда, всё злая правда, но только я сама пошла за ней, выбрала этот путь, помогла сестре, не открыв её тайну даже любимому другу. Каждый раз потом извиняюсь, умоляю забыть все те острые слова, ранившие до крови, и Листвичка меня прощает снова и снова с той тихой светлой улыбкой, с которой она забывала каждую мою глупость. Я знаю, как ей больно каждый раз. Я знаю, что не срывается на мне она никогда, только без устали тянет вперёд, заставляя ночами повторять до самого тяжёлого сна: «Мы теперь одни». Поначалу это было безумно больно, я плакала и кричала, а она прижималась ко мне боком, и в янтарных глазах тоже блестели слёзы – скрытые от меня, тайные, чтобы только не сделать ещё несчастней любимую сестру. Теперь я уже привыкла почти, даже иногда забываю о тупой боли внутри, а Листвичку люблю, восхищаюсь ею, и понимаю отчётливей и ясней с каждым днём – никого роднее и ближе у меня не было никогда. И не будет, хоть бы и сотня минула лет. Может, сестра верит в хороший исход, да только я верю в неё, в её силу скрытую и неисчерпаемую, в её любовь и верность, поэтому слепо бреду за ней до конца, до предела, не думая даже о вопросах. Даже если я кажусь сильнее, только Листвичка, несломимая и упорная, не даёт мне умереть. Пусть холодное солнце обжигает мои бока, пусть снежная пыль заползает в уши, пусть сестра молчит о цели нашего бесконечного странствия, я буду идти. Нас ждёт что-то, может, место, где мы снова будем нужны, может, то, что переместит нас в прошлое и позволит начать всё сначала, и я сделаю то, о чём попросит меня Листвичка, каким бы трудным это не было для меня. Долгий путь протекает под лапами не просто так, и терять больше нечего, есть только сестра, что дороже жизни и ближе биения моего собственного сердца, а уж её я не потеряю. Она пахнет домом, она теперь и есть мой дом, моя единственная драгоценность, что всегда остаётся со мной. Мелькают вокруг серые угрюмые скалы, наша шерсть выцветает и седеет, встреченные одиночки пытаются напасть, убить… Я побеждаю их с лёгкостью, так и не сумев забыть знакомых с котячества приёмов, и вслед нам летят голоса, суровые и будто вырезанные из камня, холодные и приговаривающие к смерти, испуганные и признающие силу, равной которой ещё не видели эти земли. На Север, вы в сером, вы звери, на Север… И с каждым шагом, с каждым невзначай брошенным словом я понимаю, что действительно мы идём туда, где холоднее, где иней ложится узорами на шерсть, а в вое ветра слышны песни котов, древнее которых, верно, не видел свет. Раз идём, значит, так надо, я и сама хочу унестись в снежном вихре, забыться в вечном холоде, топорщащем каждую шерстинку. Мне почему-то кажется, что там я почувствую себя больше дома, чем в каком-либо другом месте, что мы прошли и оставили далеко позади, чем даже рядом с Листвичкой и её уютными запахами, что упорно выветриваются, оставляя после себя лишь резкую свежесть холодной воды. Мы звери, мы серые (верно, от налипшей дорожной пыли, которую нет сил уже слизывать каждый вечер, и проступающей на боках с пугающей скоростью седины) угрюмые молчаливые звери, идущие на Север, ищущие край земли. Пусть будет так. Только ты знай, что спасаешь меня каждый миг, Листвичка, и холодное солнце не навредит мне, пока ты рядом. Я пойду за тобой и не прекращу тебе слепо верить. Я чувствую твоё дыхание. Мы идём на Север.