Жестокая игра

Я снова тут, чувствую твое дыхание. В твоих волосах путается луч света. Я почти слышу, как постукивает твое сердце. Я помню, как ты вошел, смахивая со лба пряди челки. Как одним движением ты расстегнул плащ и потянулся, словно большой котенок. В твоих глазах не было ничего, кроме удовлетворения и усталости. Ты встряхнул головой и бросил на стул спавший с опущенных рук плащ. Я до сих пор не могу привыкнуть к тебе. К твоим длинным, почти белым ресницам, к невинно-детской улыбке, к взгляду, такому кошачьему, такому обжигающе-томному, когда никто не видит, что порой даже мне становится неловко. А ты в эту секунду зеваешь, показывая мне и всему миру красный язычок и белые зубки. Мне иногда кажется, что на твоих клыках можно разглядеть капельки яда или заметить кинжально острое жало на кончике языка. Ты проходишь в метре от меня, стоит лишь руку протянуть, чтобы коснуться этих волос и, не сдержавшись, прижать тебя к себе, но я вовремя беру себя в руки, стряхивая наваждение. Одной рукой ты слегка толкаешь раму окна, и в комнату вливается холодный ночной воздух, слегка шевеля расстегнутые рукава твоей рубашки. По твоей обманчиво-хрупкой шее вниз двумя алыми полосками падает развязанный галстук, ты проводишь пальцами по плечам и теснее прижимаешь ладони к предплечьям, с легким вздохом щурясь на полную луну, заглянувшую в твое окно. Голубовато-серебряные глаза с огромными, как эта луна, зрачками смотрят в черную даль, ты щуришься и дышишь так ровно и медленно, словно время вокруг тебя просто остановилось. И я смотрю на тебя, не в силах оторвать взгляд. Внутри собираются сотни бабочек и начинают наполнять кровь безудержным огнем. Ты кажешься таким хрупким и беззащитным… ровно до той минуты, пока я не пошевелюсь. Поверь, я еще долго буду тебя помнить, мой мальчик. Эта боль сразу вытравляет жалость, остается только жажда реванша, и дикое, неконтролируемое стремление властвовать над тобой. Над этим обманчиво-нежным телом, над томно-беззащитным взглядом, над этой мечтательно-задумчивой улыбкой и кошачьим огоньком в глубине зрачков. Я смотрю на тебя, расслабленно сидящего на подоконнике, на твою руку, свешивающуюся вниз, на серебро волос, спорящее белизной с полнолунием. На чуть шевелящиеся края белой рубашки, на трепещущие красные концы ленты, на твою ритмично двигающуюся грудную клетку… Боже, мне кажется, что я не выдержу этого испытания. Но ты нехотя отрываешься от ночного пейзажа и, бессознательно проведя кончиками пальцев по шее и груди, соскальзываешь с узкого каменного подоконника, улыбнувшись мимолетно куда-то в темноту. И вновь ты легко двигаешься мимо. Сейчас я лишь темный угол в твоей комнате, куда не достает пламя свечей. С болезненной пристальностью я рассматриваю каждую черту твоего лица, надрывая тихое дыхание, слушая рваный ритм своего сердца и едва сдерживая лихорадочную дрожь в мышцах. Еще секунда – и я просто лишусь сознания. А ты, ничего не подозревая, медленно расстегиваешь изящными пальцами белые пуговицы, теряющиеся на рубашке. Я вижу каждый поворот твоей головы, даже движение прядей по твоей шее, со скрупулезностью старика над богатством запоминаю каждую складочку на рубашке, даже то белое пятно от мела на штанах, чуть выше твоего колена. Я запомнил все, даже легкий румянец на щеках от прохладной комнаты, твой шрам, от твоего же меча, его белесую болезненную линию. Мне об этой ране рассказал один из Черепов. Он же и дал мне возможность каждую ночь приходить к тебе. Правда, пришлось его слегка подувечить и взять клятву, что этот уродец не проболтается. И не проболтается. Я забочусь о подчищении хвостов. Даже Графу не под силу воскрешать тех, о ком не пожалеют. Но результат того стоил. Я стою в твоей комнате, а ты – лишь в метре или двух от меня, снимаешь рубашку, белым пятном небрежно бросаешь ее на стул, добавляя черные брюки, брошенные так же небрежно и легко, словно тебе все равно. Ветер, рвущийся сквозь незакрытое окно, все так же шевелит рукава рубашки и с легким шелестом елозит краями плаща по каменному полу. Ты еще стоишь, босыми ступнями опираясь на этот невероятно холодный пол. У меня иногда такое чувство, что ты знаешь о моем присутствии – и испытываешь, сорвусь ли я. Мальчик, ты решил свести меня с ума? Я не сталь, а пока что живой человек. Я перевожу взгляд от твоих лодыжек чуть выше. Ты стоишь спиной, но даже сзади ты кажешься неукротимым и неподвластным хищником. Узкие мальчишеские бедра, плавно переходящие в почти незаметную мальчишескую талию, прямая спина с четко проступающими лопатками, черные отметины, вьющиеся рисунком по плечу… Подросток с его подростковой незавершенностью. Но если ты таков сейчас, то что будет дальше? Я закрываю глаза, борясь с жаждой, и слышу, как слегка шелестит ткань одеяла. Ты ложишься. Я уже выучил, как ты спишь. Ты устраиваешься на спине, одну руку кладешь под голову, а вторую – поверх одеяла на живот. А перед самым рассветом ты переворачиваешься на бок и смешно подкладываешь ладони под щеку. Я наклоняюсь чуть вперед и подхожу к тебе, лишь на мгновение, — эти шарлатаны могут делать так, что ты не можешь увидеть меня только под покровом темноты. За это я терпеть не могу полнолуния. И вот новое полнолуние. Все как по сценарию: луна, подоконник, сброшенная на стул рубашка. Но сегодня в тебе что-то изменилось. Твои движения, плавные и рассеянные, заострились и были несколько нервными. Поссорился, неприятности… Кто знает? Ты резко дернул плечом и едва слышно охнул, схватившись за рубец. Значит, твоя рана тоже доставляет тебе неприятности… Как был в брюках, ты рухнул поверх одеяла и раскинул руки. Последнее, что я помню сегодня, – твой короткий выдох, затушивший свечу… … Уже за полночь, а ты все не спишь и смотришь пустыми глазами вверх, на движущиеся тени на потолке. Но усталость все же берет верх над тобой – и ты впадаешь в дрему, на мгновение прикрывая глаза. Я выступаю из тени и склоняюсь над тобой. Упрямые сомкнутые губы, дрожащие от ярости крылья носа, спутанные волосы, белеющий шрам в потемках, жидких и холодных, как вчерашний кисель. Я иногда пугаюсь. Ты похож на Апостола куда больше, чем я – на одного из семейства Ноя. Внутри тебя живет 14-ый, но он – не ты. Он – лишь память и чувства. А ты всегда будешь собой. Этот невинно-прельщающий изгиб губ, девственно-чистая кожа, наивно-детские и вздернутые брови, это манящее и недоступное тело… Не зря Роад говорила, что ты – как наркотик… Затягиваешь в себя. Заставляешь раз за разом желать большего. Ты, мальчик, мой персональный наркотик. Моя маленькая слабость. Это не любовь. Это скорее желание обладать, зависимость, сладкая и губительная жажда. Я медленно провожу кончиком указательного пальца по изгибу шеи к черному в сумраке плечу. Ты слегка поежился и чуть повернул голову. Я лишь улыбнулся и мимолетными прикосновениями скольжу по рубцу. Ты рвано выдохнул, рефлекторно сжимая руку в кулак и тут же вновь раскрывая ладонь. Оказывается, у тебя, мальчик, очень мягкая кожа. Это… заводит… Да кто же ты, ребенок? Уж не один ли из грехов стал твоим родителем? Тогда я даже знаю, какой. Но нет, ты всего лишь человек. Просто подросток. Чертовски красивый. Пальцы бесшумно заскользили по предплечьям, а вторая рука сжала одеяло у твоей головы. Я веду себя, как на первом свидании! Я провожу ладонью по твоей щеке, ощущая, как мои собственные готовы вспыхнуть девичьим румянцем. Этот дурацкий фрак, оказывается, такой неудобный и жаркий… Ну его ко всем акума! Я сбрасываю его прямо на пол, расстегиваю рукава и ворот. Так куда лучше… Есть чем дышать. Почти невесомо касаюсь твоих губ своими и, не выдержав, впиваюсь в них, как измученный жаждой путник – к воде. Странно, но ты даже не просыпаешься. С трудом подавив внутри болезненный стон, я отрываюсь, смакуя каждую секунду этого порыва. Ты дышишь все так же ровно, а мое дыхание хрипло разносится по комнате, словно я только что дрался с одним из маршалов. Я вновь взглянул на твои покрасневшие от поцелуя губы и слегка удивился: оказывается, я, не заметив, прокусил тебе губу, и теперь серебристо-черная капелька медленно набухала в свете луны. Снова склонившись, я слизнул ее кончиком языка. Как и твои губы меня не разочаровали, так и твоя кровь, сладковато-соленая, с привкусом железа, оказалась очень приятной. Может, потому, что это твоя кровь. Мне сейчас лень выяснять. Почему? Потому что я сейчас медленно, с удовольствием целую твою шею, придерживая тебя за плечи. Мягкая кожа, чуть прохладная, постепенно накаляется, твое ровное, сонное дыхание начинает сбиваться. Только не просыпайся, не надо! Оставь эту ночь мне. С легким вздохом из твоих губ вырывается едва слышный, еще более тихий стон. Хотя, кто знает, мне могло и послышаться. Но я не останавливаюсь, медленно касаясь губами небольшой ямочки в основании шеи. Мне почему-то всегда нравилось именно это место на человеческом теле… Несколько затекла спина, но это неважно. Это мелочь. Я обхватываю тебя руками, одной обвив талию, а ладонь второй устроив у тебя между лопатками, и чуть приподымаю. Мне так удобней, а ты даже не проснешься. Медленно, пугающе медленно по сравнению с течением времени я ласкаю губами твой шрам на груди, твой запах пьянит мой разум и вновь превращает кровь в кипящую лаву. Вроде ничего особенного нет, но я уже сказал: ты – мой наркотик. И я хочу, чтобы ты принадлежал мне. И только мне. Наивный, глупый мальчишка… Мне почему-то становится от этого почти плохо, настолько сильна всколыхнувшаяся ярость. Ко всем акума… Ты чуть вскрикиваешь, не просыпаясь. Я смотрю на свою руку, сжавшую твою кожу, на мягком теле остаются красные следы. Завтра будут синяки… Ксо… Знал, что нельзя, нельзя поддаваться! Опустив тебя на кровать, я встаю и подхватываю вещи, направляясь к точке перехода. И ты… Я до сих пор ничего не могу понять. Ты тихо, неуловимо прошептал: — Не уходи. Останься… Я замер, боясь пошевелиться. — Останься, Тики Микк, — легким вздохом пронеслось по комнате. Ты… не спал? Я медленно оборачиваюсь. Твои глаза… Серебристо-голубые огоньки, едва заметные под густыми ресницами… Я внутренне вздрогнул. Ты сам просишь меня остаться… после всего, что было… Твоей раны, ненависти, ярости… Ты навеки останешься для меня закрытой книгой. Но разве сейчас это так важно? Всего ночь, всего лишь одна ночь… Неужели это возможно? Я до сих пор не могу поверить до конца в происходящее, даже чувствуя, как твои холодные непослушные пальцы расстегивают мою рубашку. Ты весь такой холодный, бледный, только ярко пылают щеки и рябиновым цветом алеют губы. Что же за тайной ты владеешь, что заставляешь меня желать тебя с такой силой? Это невыносимо больно. Но сейчас ты рядом, целуешь с жадностью мои губы, запустив одну руку в волосы, а второй притягивая меня к себе за талию. Наверное, это сон. Чарующий сон, думаю я, прижимаясь к тебе сильнее и гладя одной рукой твое бедро, от чего ты вздрагиваешь, словно тебя ударило током. Но ты сам меня позвал. И поэтому я без особых усилий вновь прижимаю тебя к кровати. Ты не сопротивляешься, лишь усилился блеск в глазах. Ты целуешь так жадно, так ненасытно, так неистово, словно боишься опоздать, не успеть закончить что-то. У нас впереди ночь. Только наша. Я вновь раз за разом пытаюсь оторваться от твоих губ, но ты лишь углубляешь поцелуй. Я не исчезну, если ты боишься этого. Приходится вложить в этот поцелуй всю свою силу и власть, чтобы ты на мгновение расслабился и понял, что должен подчиняться. Все-таки я гораздо старше тебя, мой мальчик, и ты с этим ничего не сделаешь. Слегка отклонив назад твою голову, я вновь щекочу губами кожу на твоей шее, а ты дрожишь и царапаешь пальцами мою спину, шепча бессвязный бред. Я и не знал, что тебя так легко довести до накала. Мальчишка, подросток… Господи, что я делаю? Он же ребенок! Ребенок, в глазах которого я читаю ту же страсть, что и в своем сердце. Страсть, но не любовь. Одна ночь – и мы вновь станем врагами. И поэтому я пойду до конца, говорю я себе, оставляя на плече парня небольшое красное пятно. Чуть-чуть перестарался. Но мне все равно. Клетка захлопнулась, моя маленькая пташка, ты попался. И больше не вырвешься. Во всяком случае, этой ночью. Знал бы ты, мой мальчик, сколько у меня их было: красивых, умных, богатых, юных… Но ни одна девушка не привлекала меня с такой силой. Все они были доступны. Но ты нет… Твой холод лишь усиливал вожделение, превращая его в жажду. Мне нравится чувствовать под пальцами твою кожу, прохладную и обжигающе горячую одновременно. Разве не ты моя боль и страсть? Ты. И ты сейчас это не отрицаешь. Ты откинул голову назад, показывая незащищенную шею, расслабился, полностью отдаваясь в мою власть, и уже не сопротивляешься. Умный, красивый… желанный… Сейчас ты — моя болезнь и моя игрушка. Эти мысли почему-то придают мне уверенности. Уверенности, которая мне так необходима. Никогда не думал, что у меня так будут дрожать пальцы… Я абсолютно уверенно снимаю твои брюки и глажу ладонью внутреннюю сторону бедер, эту мягкую и чуть ли не самую чувствительную часть тела, после губ. Ты подчиняешься мне и притягиваешь ближе, чуть выгибаясь, твои ногти до боли впились в мои плечи, твое дыхание, хриплое, но все еще ровное, скрывает твой неуловимый стон. Кроме меня, его никто не слышит. Сейчас ты уже доведен до крайности, пусть бы и довольно простыми ласками. А кожа на твоем животе такая приятная… И на сердце… Оно бьется так часто, что готово прорвать тебе грудную клетку. Наверное, все происходит так быстро потому, что у тебя еще ни разу никого не было. Я бы знал. Да и ты бы не дрожал так сильно. Без каких-либо колебаний я освободился от остатков одежды, чувствуя приятную ночную прохладу, коснувшуюся бедер, но мне сейчас нужен не холод. Мне нужен жар. Я перехватываю тебя за плечи, чтобы ты не вырвался, и тихо шепчу, что сначала будет больно. Ты прикрываешь глаза и киваешь. Неужели я смог подчинить тебя, хоть на эту ночь? Ты закусываешь до крови губу и выгибаешься, сдерживая дикий крик. Тише, сейчас все пройдет, говорю я тебе, жадно целуя губы и лаской рук залечивая твою боль. Ты вновь расслабляешься и уже не так болезненно реагируешь. На твоих губах даже появляется улыбка удовлетворения. Посмотрим, что ты теперь скажешь, думаю я, скользя рукой вниз по животу. Продолжая свои нехитрые действия, я наблюдаю за твоей реакцией на новую ласку. Твои глаза вспыхнули серебристым пламенем, руки судорожно сжимают одеяло, ты выгнулся, почти беззвучно застонав от переизбытка чувств, по коже капельками заскользила испарина горячего тела. Мы тихо, неуловимо стонем, сдерживаясь, почти одновременно, и так сладка эта мука, что я не удержался и с каждым разом действовал все сильнее и сильнее. Твой стон начал переходить в крик, ты закрывал ладонью рот, начал кусать пальцы, почти вырываясь в попытках усилить удовольствие, продлить его… Но дальше было уже невозможно. Мы достигли своего предела, сдерживая крик наслаждения… Да, пока что это предел. Я ушел, когда уже начало светать. Уже было довольно поздно. Так поздно я еще не уходил. Ты смотрел мне вслед счастливыми глазами и молча просил, чтобы я пришел снова. Я приду, мой мальчик. Хотя бы потому, что ты – мой самый желанный наркотик. Я не смогу без тебя жить… Это было последним, что я сказал ему взглядом, перед тем, как уйти… Аллен смотрел на потолок. Тики уже ушел. А все-таки этот Ной многое умеет, подумалось ему при воспоминании о прошедшей ночи. Юноша надел брюки и вышел из комнаты, накидывая рубашку. Еще никто не проснулся, заметил парень, облокотившись на перила. — Он сегодня опять приходил? – спросил Комуи. — Ты что, под дверью караулил? – холодно спросил экзорцист, внутренне сжимаясь в комок. — Нет, я только подошел, не кипятись. — Допустим, приходил. Что дальше? — Ты с огнем играешь. «Я подчинил себе этот огонь, и он теперь пушистым котенком мне ноги греет, и не только ноги,» — с насмешкой подумал Аллен, но ответил другое: — Тики Микк не причинит мне вреда. — С чего ты так решил? – удивился Смотритель, глядя на парня поверх очков. — Он втянут в игру, более жестокую и опасную, чем все битвы, — туманно ответил тот. — Эта жестокая игра может закончиться твоим поражением, — покачал головой Комуи и пошел дальше. — Я ее уже выиграл, Смотритель, и пойду в этой игре до конца, — тихо ответил вслед уходящему Аллен, и в глубине его зрачков вновь сверкнули две серебристые искры затаившегося пожара…