По стечению обстоятельств

      Томас приходит в себя от безжалостно бьющего в глаза солнечного света, и ему ничего другого не остается, кроме как с тихим стоном разлепить глаза и попробовать пошевелить затекшими пальцами, которые простреливает боль тысячи иголок, заставляя удариться затылком о холодный и твердый паркет и застонать еще раз. Голова гудит так, словно кто-то, желая разыграть старого приятеля за все совершенные злодеяния, натянул на его голову железное ведро и стучит по нему с особой изощренностью периодичностью в секунду. Как часы.       Томасу хочется удавиться подушкой. Или отрубить себе голову. Все настолько плохо, что сейчас поговорка «нет головы – нет проблем» звучит страшно привлекательно.       У Томаса во рту помойка: такое ощущение, что туда разом нагадили все сорок кошек какой-нибудь не в меру сильной и независимой женщины. Томас старается лишний раз не расцеплять зубы, ровно, как и дышать полной грудью.       Спустя несколько бесконечно долгих минут парень договаривается со своим зачем-то включившимся разумом и разлепляет глаза, практически сразу же зажмуриваясь от яркого света и задумываясь, не ослепнет ли он часом, если рискнет повторить эксперимент. Методом научного тыка Томас выясняет, что он крепкий орешек и нет, не ослепнет. Но придет в ужас от творящегося вокруг хаоса и пожалеет, что не ослеп.       Томас поднимается на негнущихся ногах и сдавленно охает, когда затекшая спина громко хрустит, посылая тысячи маленьких сигнальчиков «SOS» сонному и еще не адаптировавшемуся в этой реальности мозгу. Находя в себе силы, Томас осторожно оглядывается, оценивая ущерб разрушений, и испытывает стойкое желание выброситься из окна.       Изначально взгляд Томаса падает на перевернутый журнальный столик, который скромно притаился поодаль левой ноги парня. Рядом бесформенной грудой возвышается свернутый и заляпанный чем-то отдаленно напоминающим вино ковер. На кресле, повернутом почему-то к стене, лежат женские кружевные трусики и плетка. У Томаса округляются глаза, и он беззвучно выдыхает самое популярное в подобных ситуациях матерное слово. Карниз, на котором висят, ну, точнее, лежат явно дорогие и очень тяжелые шторы, сорван и одним концом касается пола. Вокруг валяется бесчисленное множество бутылок из-под алкогольных напитков и разбитых бокалов. Томасу приходит в голову шальная мысль, что для того, чтобы это все выпить, понадобилась бы футбольная команда здоровых и крепких мужиков. Последнее, на что обращает внимание Томас, – это кровать, сдвинутая в угол комнаты, где посреди груды подушек и сбившихся простыней пластом лежит оно... В неопознанном объекте Томас со второй попытки признает лучшего друга, Ньюта, чьи золотистые волосы сейчас почему-то выкрашены в ядерно-синий цвет. И Томасу очень хочется верить, что это, во-первых, не его идея, а во-вторых, временная краска.       Сам Томас стоит возле не разбитого (на удивление) окна одной ногой в земле от перевернутого цветка, в одном носке на другой ноге и в ярко-розовых трусах.       Томас тяжело вздыхает и опускается на пол, хватаясь за голову и вспоминая, где они и какого хрена так надрались. Спустя пару минут звенящей тишины к Томасу, капля по капле, начинает возвращаться память. И теперь парню хочется удавиться в два раза сильнее.       Они в Лас-Вегасе. В столице похоти, разврата, игр и самых странных людей, намагниченных со всего мира. Они уже три дня в чертовом Вегасе проматывают тысячи долларов, сажая печень и творя не очень разумную, но под действием алкоголя кажущуюся очень веселой, белиберду, которую, несомненно, уже кто-то залил на YouTube. Уже прошло три дня с того момента, как злой, встрепанный Ньют ввалился в квартиру Томаса, кидая в сумку его вещи и объявляя, что они «катятся к черту из этого прогнившего города нахер и подальше». Уже три дня, как Ньюту поставили окончательный диагноз и с неподдельной жалостью в глазах сказали, что жить осталось парню не больше пары месяцев, настоятельно рекомендовав лечь в больницу и умереть под тихое монотонное пиликание аппарата с иглой с раствором в вене. Уже три дня, как Ньют с громким скандалом расстался с Брендой, объявившей, что ей не нужен «покалеченный и умирающий парень». Уже три дня, как Томас и Ньют беспробудно пьют, проигрывая и тратя на автоматы все деньги, которые блондин откладывал на пышную, поистине королевскую, как Бренда и хотела, свадьбу. Уже как три дня они, не просыхая, хлещут все, в чем содержится не менее двадцати градусов.       Томас поднял тяжелую, будто налитую свинцом голову, и ужасно болящими и слезящимися глазами отыскал мирно посапывающего лучшего друга. Томасу отчаянно не верилось, что через какие-то жалкие два месяца, которые, Томас не сомневался, пролетят, как чертова пара дней, его друга закопают в черном лакированном гробу в промерзшую землю, порыдают над его фотографией несколько дней и выкинут из жизни, вспоминая только в особо жалостливые моменты. Не верилось.       Окончательно предаться унынию и впасть в депрессию Томасу не дало настойчивое, даже оглушительное пиликание из кармана джинсов гипотетического трупа.       Ньют зашевелился и сдавленно застонал, шаря не слушающейся рукой по карманам. Томас на правах лучшего друга подорвался с места, но тут же плюхнулся обратно, ощутив подкатывающую тошноту и на короткий промежуток времени потеряв зрение из-за не вовремя возникшей темноты. Когда звон в ушах стих, а мир обрел цвета и формы, до слуха Томаса донесся низкий, хриплый и очень сонный голос Ньюта, явно желавшего сейчас умереть пораньше и не мучиться.       — Да, — блондин постарался придать голосу менее траурное звучание, но получалось из рук вон плохо, — я вас слушаю.       — Добрый день, Ньют, надеюсь я вас не побеспокоил, — донесся жизнерадостный голос с того конца провода, и парень через силу оторвал телефон от уха, чтобы посмотреть на первого претендента, которого он проклянет за чрезмерную радость и довольство жизнью, как только придет в себя. На дисплее высветилось имя лечащего доктора парня, на что тот удивленно нахмурился. Ньюту показалась, что они друг другу все сказали при их последней встрече. — Я бы позвонил вам в более позднее время суток, но новости, поверьте мне, не терпят отлагательств, — продолжал радостно тарахтеть звонкий и слишком громкий для только что проснувшегося Ньюта голос, — дело в том, что произошла некоторая ошибка, мы перепутали ваши анализы с анализами другого человека. Да и не удивительно, вы похожи даже внешне, так что мы очень извиняемся за причиненное неудобство и…       — Подождите, — Ньют потер глаза, находя в себе силы привстать и даже не заорать от нахлынувшей боли в затекшей спине, — то есть я абсолютно здоров и не умру через каких-то два чертовых месяца? — блондин поймал взгляд встрепенувшегося Томаса, который во все глаза пялился на лучшего друга и, кажется, был на грани того, чтобы превратиться в большой вопросительный знак.       — Ну не совсем здоровы, — смущенно протянул голос в трубке, — у вас двусторонняя язва, и я настоятельно рекомендую вам лечь на профилактику в больницу. Всего на пару недель, с этой заразой мы, думаю, справимся без проблем. Да, и еще, самое важное, что следует из этого заболевания: вам категорически запрещено пить алкогольные напитки, это может привести к осложнениям. Так что я надеюсь на вашу благоразумность, Ньют.       Блондин сдавленно хихикнул, обводя взглядом явно бесконечно четное количество пустых бутылок, и почти ехидно протянул:       — Хорошо, больше не буду.       Томас, подползший за это время чуть ближе и слышавший разговор, давился смехом, то и дело ойкая от резкой головной боли и от ощутимых тычков, прилетавших от улыбающегося Ньюта.       — Вот и ладненько, — преувеличенно радостно выкрикнул доктор, и блондин еле подавил в себе желание сдавленно зашипеть, — всего хорошего, жду вас в ближайшие дни на прием, — и повесил трубку.       Ньют медленно прикрыл глаза, отвел в сторону руку с телефоном, и, бросив тот куда-то вглубь кровати, расхохотался. Томас, тоже прикрывший глаза и облокотившийся спиной к деревянной поверхности кровати, изогнул губы в полуулыбке и смачно выругался.       Парни бы долго еще могли так просидеть, вслушиваясь в тишину и переваривая только что дошедшую до них информацию. Томас бы долго мог смотреть в белый потолок и думать, как же все-таки хорошо знать, что при зомби-апокалипсисе ему не придется всаживать пулю в голову внезапно воскресшему из мертвых лучшему другу. Ньют думал, что это была неплохая проверка на прочность, которую Бренда, к его огорчению или радости, не прошла. Зато сидящий недалеко пытливый брюнет, питающий особую страсть, как оказалось, к рому, оказался вполне стойким бойцом с трудностями. Так могло продолжаться долго, если бы не очередной звонок, разорвавший тишину комнаты.       — Вашу гребаную мать, кому я там опять понадобился, — простонал Ньют, отползая от края кровати и шаря рукой в ворохе одеял. Выудив оттуда противно пиликающий телефон, блондин недоуменно глянул на адресата и, нещадно пнув Томаса, ошарашено поглядевшего на друга, взмахом руки приказал забираться к нему. Лениво проведя пальцем по сенсорному экрану, Ньют поставил звонок на громкую связь и обессилено свалился рядом с телефоном, подложив руки под голову, чтобы удобнее было разговаривать с таким нелюбимым на данный момент Галли.       — Ха, проснулись, пьяницы, — преувеличенно бодрый голос друга ворвался в головы парней, на что они синхронно протяжно застонали, стараясь вложить в этот звук все неодобрение, на которое были способны, — а, все, слышу, проснулись. Ну что, могу поздравить вас с воссоединением душ и сказать, что я успешно добрался и только что сошел с самолета в Нью-Йорке. Кстати, вам понравился вискарь, который я притаранил? — Томас еле успевал за мыслью Галли и то и дело путался в том, что он говорил.       — Если бы мы помнили, какой из выпитых вискарей был твой, то, скорее всего, ответили положительно, — прохрипел Ньют, прикрывая глаза и практически удерживая себя на границе сна и реальности.       — Вот и зря, ибо принес я вам редкостную гадость. Прям как я, — в трубку хрипло засмеялись, на что Томас и Ньют выдавили одинаково вымученные ухмылки, — только ребят, просьба, не рассказывайте никому, что я был на вашей свадьбе. Нет, ничего личного, просто это как-то странно. Меня вы позвали, а остальных нет. Думаю, Тереза сильно обидится и на меня…       Ньют настороженно приподнял голову, подумав, что ослышался. Дабы развеять свои сомнения (мало ли что почудится на пьяную голову), он повернулся к Томасу, на лице которого застыло неподдельное изумление.       — Подожди, Галли, не гони так, — попытался остановить словесный понос друга Ньют, склоняясь над телефоном, — ты сказал «свадьба»? Не много ли ты сделал ошибок в слове «поминки»?       — Да ну тебя к черту, придурок, — взвыл в трубку Галли. Послышался какой-то странный грохот и мат друга, — какие, ко всем чертям, поминки? Вы буквально вчера расписались с Томасом, а меня притащили аж из Нью-Йорка как свидетеля. Кстати, упрашивали на два пьяных голоса часа три, пока я сидел на совещании. Так что не знаю, почему ты собственную свадьбу называешь поминками, но одно я могу сказать точно: у меня были опасения, что Томас тебя, во-первых, засосет по самые гланды прямо там, в зале церемоний, и во-вторых, нагнет прямо на импровизированном алтаре. А знаете что, мне порядком надоело с вами трепаться. У меня тут почти ЧП. Так что как протрезвеете, звоните, — не в меру раздраженный Галли практически на полуслове бросил трубку, оставив парней сидеть с вытянувшимися лицами в полной тишине.       Ньют уставился на собственную руку, где золотым ободком поблескивало обручальное кольцо на безымянном пальце. Найдя в себе силы повернуться к Томасу, он увидел точно такое же кольцо на руке, стало быть, мужа.       — Это пиздос, — упавшим голосом прокомментировал ситуацию Томас, поднимая растерянный взгляд на Ньюта и встречая точно такой же, — поздравляю с образованием новой здоровой ячейки общества, Ньют.       Блондин хотел было открыть рот и сказать все, что думает про их «новую и здоровую ячейку общества», но хорошенько обдумав, промолчал, только растерянно сжимая и разжимая окольцованную руку.       — И что будем делать, Томми? — Ньют склонил голову в бок и закусил губу, пристально вглядываясь в подозрительно спокойного парня и отмечая про себя, что ничего, кроме легкого шока, не испытывает. Никакого должного отвращения, никаких угрызений гетеросексуальной совести. Ничего подобного.       — Предлагаю ничего, — развел руками Томас, на губах которого начала проступать хищная улыбка. Ньют скептично выгнул бровь, хмыкая и вытягивая длинные худые ноги на кровати, как бы нечаянно задевая коленкой бедро близко сидящего Томаса.       — Это самое странное предложение пожениться за всю мою жизнью. И самое, — Ньют стрельнул взглядом на кольцо, красующееся на пальце, — не своевременное, Томми.       — А что, были и другие предложения? — хихикнул брюнет, свешивая ноги на пол и лихо вертя головой в поисках собственных джинсов, которые нашлись на полу в дальнем конце комнаты.       — Да черт его знает, сколько раз мы с тобой пили. Вдруг ты и не такое еще отчебучивал, — Ньют почесал в лохматой синей голове рукой и широко улыбнулся, — но в этот раз мы побили все рекорды невозможного, — на пару секунд Ньют завис, словно что-то раздумывая, — и, кстати, не придерешься. Копил деньги на свадьбу – потратил деньги на свадьбу. Все логично, черт возьми.       — И только посмей сказать, что эта свадьба была тебе не по душе, — широко улыбаясь, Томас встал перед блондином, уперев руки в бока, — и я задушу тебя своими же трусами, после чего со скорбью буду носить почетное звание вдовца.       — Возможно, и понравилась, — хохотнул Ньют, — особенно со слов Галли. Но неплохо было бы хоть что-нибудь вспомнить, — Ньют ухватился за протянутую ему руку и в следующую секунду оказался в теплых объятьях сгребшего его за талию Томаса.       — Это мероприятие кто-нибудь, да должен был снимать, — выдохнул Томас и накрыл губы Ньюта поцелуем. Первым, в их совместной и относительно трезвой жизни.       Жизнь мистическим образом стала налаживаться. И если бы кто-нибудь еще был против…