Моё море Пусана

      Вся эта ситуация мне напоминала крат-ко-вре-мен-но-е путешествие к эшафоту, над которым услужливо была приспущена обледенелая петля прямо оттуда, с чертогов этих архангельских. Вешайся на здоровье — божья благодать!       Только там никого: ни хлеба, ни зрелищ, ни палача, ни строгача. Только что-то мерзкое раздирало глотку, в носу немилосердно щекотало, да что-то, казалось, не впервой было.       И вонь несусветная.       Прям как ты пахнешь.       А судьи кто? Бросьте хотя бы мыло.       Наверное, странно так представлять свой перекур от дней, которые всё тащу волоком, топчу твой любимый черничник, пока где-то флегматично звонит колокол. По ком-то.       А ноги будто вязнут в невидимой смоле, а она застывает, эта тягучая жижа, течёт вверх, обволакивает меня полностью.       И в носу опять щиплет до нервоза: вонь страшная.       Ну опять.       И меня засосёт, и тебя засосёт, и те дни, может быть, тоже.       Только как ноги-то мне от помоста отрывать? Прилипли, суки!       Перечитываю Хэмингуэя после нашего расставания. Иногда представляю, что я старик, и выходит, что ты моё море. Не поддаешься, несёшься, как бешеное. И куда тебе до меня, Чимин?       Кто сказал, что если бросить в озеро щепотку соли, то из него можно сделать море?       Все советуют, как идти, как тащиться, так ещё и сверху на горб припорошат. Остаётся только жить по своей воле. Поехал отдыхать в Пусан, а оказался в гостях в Гоморре. Я стараюсь держаться и скромно, и гордо. Прям как всякий житель этого города.       Наступает вечер, а в душе давно расцветала чёрным бутоном беспросветная ночь. Брожу без цели, лишь бы только не встретиться со знакомыми незнакомцами. Иду в бар, где ни друзей, ни других любопытных людей, просто объединённая группа по особой, пьяной тоске.       Здесь необходимо горючее для всякого разного случая.       По тяжести воздуха, смешанного с жутким запахом, от которого волей-неволей хочется прочистить горло, вряд ли можно было судить, что здесь происходят пьянки ради удовольствия. Каждый человек, жутко ссутулившись, сидит на своём месте и выглядел угрюмо. От этого мне хуже не становится.       Только этот мерзкий звук стучащего об стойку стакана создаст ощущение отсутствия одиночества, хотя бы немного скрасит до тошноты измученный вечер. Жизнь.       Неуслужливый бармен с полной неохотой нальёт и двинет ко мне стопку с отколотым краем. Тряхну головой и осушу стопку одним залпом, заметно кривясь. Затем бармен недовольно хмыкнет и удалится по своим делам. Он не дождётся, потому что наверняка заранее будет знать, что задержусь надолго.       Ведь все разбитые корабли причаливают к берегу, и, умирая от жажды, хлебают матросы из моря алкоголь.       Но я же ведь хэмингуеевский старик.       Иногда, напиваясь до удивительной трезвости, я живу по своей воле. Не по чьей-нибудь, а по своей! Грущу без остатка, смотрю без оглядки, не скучаю по тебе ни на секунду. Слышишь, Чимин? Ни секунды! И прям так счастлив целые сутки, а может, иногда и двое. Как же хорошо, что некоторые знают, когда оставить меня в покое…       …дальше плыть по затравленному морю, затем тонуть в озере при свете оставшейся незамеченной звезды.       А я продолжаю жить, да всё живу, ничего не делая, Мыслю символьно — как выйдет, но чаще — совсем символически.       А что до той звезды? Её лучи царапают зеркало льда, покрывшего толстую веревку. Она обхватывает моё горло. Плотно, приятно, обеспокоенно.       А что до ног?       Что-то корябающее, плескающееся, цепляющее, горячее, плюющееся, смеющееся, щемящее, пресмыкающееся, смолу растворяющее, эшафот избуравливающее льётся над ним.       Закрываю глаза, вспоминая твой нос, жгут отросших волос, улыбку глаз, что моим лгут. Не верю тебе, в тебя, крайностям, в гадости, свету забытой звезды над нами, в твою невидимость, в нашу с тобой зависимость от тех тяжёлых дней, от черничника, от вони твоего Dior Homme, от моей кривой игры на гитаре, от твоей любимой бело-синей футболки, от моей сентиментальности, от твоих неудач, от моих переживаний, от твоих новых женщин, от моего святства, от твоего блядства, от нашего молчания.       Не дай мне опозориться: просто утопи меня,

Моё Море Пусана.