И в душе становится светлей

Светило солнце. Зеленела листва. Пели птицы. День был тих и ясен, вокруг — покой и благолепие… Зарксис Брейк сунул в рот леденец и горестно вздохнул. Совершенно скучный день. И ничего, способного нарушить эту унылую благость. И никого. По коридору простучали быстрые шаги, хлопнула дверь. В окно потянуло табачным дымом. Брейк вздернул брови и ухмыльнулся. Гилберт всегда был благодатным объектом для насмешек и розыгрышей. Его некоторые особенно яркие реакции Брейк хранил в памяти и перебирал, как скупец драгоценности. Причем иногда того не нужно было даже провоцировать… ну, почти. Гилберт и сам был горазд творить такое, что закачаешься. А раз так… Зарксис Брейк встал и выглянул в окно. Гилберт стоял неподалеку: курил и задумчиво созерцал только сегодня распустившиеся азалии, весь — воплощение романтичной готической мрачности, донельзя нелепой в этом светлом, красочном саду. Он так очевидно наслаждался теми самыми покоем и благостью, что Брейк не смог бы пройти мимо, даже если бы не имел перед собой совершенно определенной цели. Поэтому, ничтоже сумняшеся, он перегнулся через подоконник и заговорил речитативом: — Рвать цветы легко и просто Детям маленького роста. Но тому, кто так высок, Нелегко сорвать цветок! Гилберт вздрогнул и покосился в его сторону, но промолчал. Более того — отвернулся, делая вид, что ничего не слышит. Игнорирует, понял Зарксис. Меня! Ну, ладно. Брейк с ногами залез на подоконник, принял величественную, по его мнению, позу, и принялся выразительно декламировать: — Там, где жили свиристели, Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. Где шумели тихо ели, Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. Гилберт продолжал упорно смотреть на куст азалии. По несколько остекленевшему взгляду Брейк понял, что дается ему это нелегко. Дело шло на лад. Зарксис Брейк спрыгнул в сад, подошел поближе и, фамильярно опершись о плечо Гилберта, спросил: — А что это ты такой мрачный? — Я не мрачный! — тут же огрызнулся Гилберт, и сбросил его руку. Брейк притворно надулся: — Фу! Зато ты, совершенно точно, грубый и неприветливый. Но я знаю, как помочь делу. Тебе надо срочно поднять настроение! И я как раз знаю стих, подходящий как нельзя больше! И начал читать по памяти, не дожидаясь, пока Гилберт скажет, где именно он видал этот стих: — О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно! О, рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей! О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей! Все время декламации Зарксис Брейк наблюдал за Гилбертом, и то, что он видел, являлось поистине усладой для глаз. Гилберт был совершенно растерян. Он очевидно пытался понять сразу несколько вещей: о чем именно идет речь в стихах, что это вообще за стихи такие, какая муха укусила Брейка и, самое главное — за что ему, Гилберту, все это?! Когда последняя мысль окончательно оформилась, Гилберт, судя по всему, пришел к редкостно мудрому выводу: надо делать ноги! И он даже реализовал его: резко развернулся и быстрым шагом направился к дому. Но Брейк не собирался отпускать его так легко. Он двинулся следом, показательно причитая: — Ну что за молодежь пошла? Я к нему со всей душой, а он! К тому же, это еще не все, что я собирался тебе прочесть! Спина идущего впереди Гилберта дрогнула, и его походка приобрела благородную целеустремленность. Брейк, впрочем, не отставал. Теперь он быстро шел рядом, вдохновенно бубня под нос: — Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове… Сначала Гилберт еще ускорил шаг. Потом засеменил, едва не срываясь на бег. А потом они превесело пробежались по коридору до самой комнаты Гилберта, где тот и скрылся, трусливо закрыв за собой дверь и повернув в скважине ключ. Дважды. Брейк тихо хихикнул. Он мог бы, конечно, проникнуть в комнату и другим путем; но… — Не следует перегибать палку, — сказал он сам себе, и направился обратно в гостиную. Светило солнце. Пели птицы. Зеленели листва и трава. И снова было очень тихо, умиротворенно. Но Гилберт больше не наслаждался всем этим. Брейк прижмурился и удовлетворенно вздохнул. Поистине: сделал гадость — сердцу радость.