где-то далеко (где-то близко)

gem club - lands

Сехун где-то близко до дрожи, или где-то далеко, так чертовски, что крутит лёгкие. Лухан путается. Сехун далеко, где-то среди пенного моря, или ближе к непроходимым угрюмым чащобам хвойных лесов, или на горной вершине, едва не теряя сознание, на секунду подняв маску с лица. Лухан пытается догнать, поймать, понять. Сехун где-то так далеко, что даже физически словно бы мало здесь и сейчас; мало его. И от этого плохо. (Больно?) Помоги мне, да вот только у кого просить помощи. И в чём помогать. Будто Лухан всё придумал, будто ему всё показалось, будто всё – причуды, домыслы, воображение. Кто знает. В волосах Сехуна нитками серебро и северный ветер щепотками-горстями, футболка с нирваной под тёплым свитером, а Лухан бездумно глазеет на уползающий за край турки кофе и мельком отмечает, что свитер, вообще-то, его. Сегодня Сехун близко, так близко, что, кажется, задохнуться можно избытком – его смехом, запахом, наглыми ладонями. Всё просто до края; ещё чуть-чуть – лишку. Привычно – синонимом к «странно», или уже заменой. Привычно – мало, далеко, преувеличенно. Лухан словно с лупой огромной в руках везде и всюду – каждую мелочь рассматривать тщательно, от каждой пылинки чихать, каждый случайный жест противопоставлять, изучать, запоминать. Написать письмо Санте: «вёл себя плохо, но мне двадцать пять, так что это нормально», и втихую смеяться, представив, будто бы старику с волшебными силами и вправду есть до нас дело. Санта, подари понимание, – было бы правильней и честней, да разве же дарят такое. Сегодня Сехун далеко – мыслями и, может быть, сердцем. Лухан обнимает подушку и прячется под одеялом до самых ушей, пока Сехун где-то рядышком совсем, только на полу, лежит на спине и качает ногами. За окнами – снег, крупный, волшебный такой, и фонари сквозь него палят пушистыми стрелами. Сказочно, со вздохом, мысленно решает Лухан. Сехуна так легко порой представить с луком и копной стрел за спиной в каком-то лесу, или просто прыгающим с камня на камень через речку быструю, горную, чистую. Вот как сейчас. У Сехуна взгляд стопроцентно отсутствующий, мечтательный, пальцы рисуют что-то на полу непонятное, медленное, и – ох, он так похож на волшебного принца. Может, это Лухан далеко. Просто не понимает. Может, это Лухан ненормальный. Просто слишком много думает (и всё не о том). Может, помощь искать стоит ближе – ладонь протянуть, и само собой всё затянется, исчерпается, поймётся. А Сехун просто сказочный – в этом всё дело? (В этом вся сложность?) Какао – редко и роскошь, ведь кофе быстрей и бодрости больше. Сехун смеётся в сторону, решив, что раз уж он «ребёнок», то вот и будет ему какао. Ножницы искать долго и муторно, пакет зубами открывается, кипяток брызгает на безымянный палец и рисует в кружке молочный водоворот. Лухан сегодня пытается найти понимание, и с улыбкой отбирает кружку ради глотка, «просто попробую». А сам выпивает чуть ли не половину – вот же глупый. И убегает тут же; работа, работа, работа, как отвратительно, ты же не белка, это не твоё колесо. Лухана слишком много; но ненавязчиво, не до тошноты и желания спрятаться. Просто характер такой, привычки, боязни, надежды. Лухана много, но где-то не там, где-то не тут, где-то на уровне мыслей, гипотез и умерших звёзд. Сехун путается. Лухан улыбается в затылок, обняв со спины и поймав пальцы в замок своих ладоней. Тепло, комфортно, просто замечательно; но мало, мало, недостаточно. И от этого плохо. (Страшно?) У Лухана в глазах невысказанные вопросы и обещания, а во снах самые красивые рассветы, и Сехун наблюдает – молча, тщательно, надеясь понять. Санта, подари понимание, – вот только такое не дарят. Да и Сехун не умеет писать письма и просьбы; отучился, а может быть, вырос. Помоги мне, не нуждаясь в озвучке, адресата находит; закономерность. Ты мне – я тебе, в итоге получаем «мы». Простой поход в магазин, тяжёлые пакеты и вздох облегчения сразу, как только шаг за порог квартиры. В зеркале два замёрзших носа и сбившаяся на лоб шапка, у Лухана всегда так. И Сехун так близко-близко, с серебром в волосах и безо всяких пенных морей, горных вершин и хвойных чащоб. И Лухан улыбается, глупо, тепло так, бросая мёртвые звёзды на свалку к гипотезам. И его в самый раз. И Сехуна не мало. (Странно?) Санта, быть может. Лапша на двоих заваривается уже десятую минуту, а в комнате, где за окнами сквозь снег фонари палят пушистыми стрелами, двое смеются тихо, с опаской, дыханьем на кожу, проверяя на прочность понимание. Санта, быть может. Но разве же старику с волшебными силами есть до нас дело? Лухан путается ногами в одеяле и выдыхает в губы – скованно, рвано, с улыбкой. Сехун, будто ребёнок, смеётся несдержанно, и пытается спрятать ладони от маленькой мести за веселье не вовремя. Кусаться – как глупо; но всё лучше, чем бы этого не было. Останься со мной, так долго, сколько сможешь, не нуждаясь в озвучке, обещанием и просьбой в глазах Лухана, и Сехун кивает, обещает в ответ и просит того же. Понимает. И от этого так хорошо. «Наше долго и счастливо?», и голос Лухана, вопросом отяжелённый, скользит серебром в волосах Сехуна, и в ответ шёпотом, эхом, утверждением: «долго и счастливо». (В этом всё счастье?)