Мой навеки

Мой навеки Интересно, у нашей ледяной статуи бывает плохое настроение?- ехидничает порученец Ойгена Райнштайнера. -А хорошее? - вторит ему теньент Полиньяк. –Как Вы думаете, виконт? Я молча пожимаю плечами. – Вы же вроде перестали враждовать. Даже иногда время вместе проводите, - не отстает он. – Неужели не изучили? Изучил, ещё как изучил. Вот только знать это кому-либо совсем не обязательно. Это моя маленькая тайна. Ну и герцога Придда, разумеется. Моего Ленто, Тино, Валли.. Я люблю придумывать ему имена и прозвища. Имя позволяет- Валентин. Тино смеется и говорит, что из моего крошечного имени ничего не путного не получится, не звать же ему меня Нора, поэтому он будет звать меня просто Олененком. Пусть. Мне нравится. Ему, кажется, тоже. Ну вот, ужин кончается. Валентин одним из первых встает из-за стола. –Спокойной ночи, господа. Взгляд равнодушно скользит по лицам, тонкие паль-цы чуть касаются массивного серебряного перстня с аметистами.. Мне становится смешно. Конспираторы из нас, конечно, ещё те…Я медленно сминаю в руках салфетку. Конечно, Тино.. А пятнадцать минут спустя тормошу ледяного полковника, ероша ему волосы и оставляя одни воспоминания от идеально причесанной головы.- Улыбнись мне, Валли… Придд пытается вывернуться из моих рук, но хватка у меня крепкая. – Нет, дорогой полковник, никуда не денетесь. А холодность и неприступность будете завтра изображать. Благо, зрителей хоть отбавляй. – Арно, прекрати. Он пытается сердиться, но в голосе слышатся смешливые нотки. И я улыбаюсь в ответ и медленно начинаю расстегивать мундир.- К черту полковника Придда! Хотя бы до утра. У Тино нежная, почти фарфоровая кожа, тонкие ключицы, узкие запястья и удивительно красивые, длинные пальцы. Хотя хрупким его вряд ли назовешь.- Силу его рук мне пришлось испытать не раз. Сейчас он лежит на ещё не смятых простынях, позволяя мне делать с ним все, что угодно. Мне угодно не-торопливо его раздевать, целуя каждый участок обнажаемого тела. Он медлен-но опускает ресницы и чуть улыбается уголками рта. Нравится. Мне тоже. Плечи, темные пятнышки сосков, ниже, ниже… язык сначала игриво касается ямочки пупка, а потом зубы прихватывают нежную кожу, оставляя след. Мой… Ниже.. Тино вздрагивает пытается чуть отклониться. Ну нет… Сей-час…. Я расстегиваю ремень и резким движением спускаю бриджи вниз. Хочешь…Очень хочешь… Ну что ж.. Рад помочь, полковник. Рука охватывает низ члена, а язык медленно начинает ласкать головку. Гладко и солоно. -В детстве меня пытались научить играть на дудочке. Менторы приходили в ужас от моих рулад. Но Вы же поможете мне сыграть нечто приличное. Правда? - я отрываюсь на секунду от своего занятия и смотрю в медленно расширяющиеся зрачки. - У Вас неплохо получается, –голос у Валли задыхающийся, хриплый. -Рад стараться,- смеюсь я и вновь возвращаюсь к своему занятию. Медлен-но, неторопливо, хотя внутри уже тугой петлей свертывается горячая спираль. – Валли, спой песенку. Его пальцы, комкают простынь, сам он изгибается дугой, но молчит. – Ну что ж… Твое упрямство я тоже научился побеждать. Медленно провожу язы-ком по внутренней нежной коже бедер, низу живота, затем целую, почти кусаю И снова, бедра, низ живота, укус. Мой… Я люблю ставить тавро. -Следы,-хрипит Вали, изгибаясь дугой. -А Вы не раздевайтесь в присутствии посторонних, мой герцог. Не увидят. -А Вы не посторонний, виконт? -Я –нет. Я Ваша судьба, неужели забыли? –я смеюсь, слушая сдавленные стоны и вновь возвращаюсь к прерванному занятию. Плоть Валли напряжена до предела, самого его бьет нервная дрожь, ну же, счастье моё сероглазое, да-вай… -Арно, тварь закатная, -стонет Валли- Ах ты,….. Ещё,…..Ещё… Пожалуй-ста….. Я отбрасываю волосы назад, принимаю его всего в рот, до упора, и с наслаждением чувствую, как семя бьет мне в глотку. Потом медленно облизываюсь, падаю рядом с ним .и тянусь к полуоткрытым губам. Мне мало. Неутоленная жажда не дает покоя, поэтому ты не будешь отдыхать, Тино… Смотрю в лицо с полузакрытыми глазами, лихорадочно целую ресницы, висок. Спускаюсь ниже. Шея, Уютная ямочка между ней и плечом. Так соблазнительно. Мои губы впиваются в нежную кожу. -Следы, - голос Тино почти не слышен. Я знаю, что следы. Но если бы было можно, я бы оставил следы на каждом кусочке твоего тела. Потому что ты - мой. Недаром Савиньяков именуют Закатными тварями. Закатные твари никогда и никому не отдают свою добычу, не позволяют к ней приближаться, метя своих избранников. Как я тебя. Может, ты когда-нибудь пожалеешь, может когда-нибудь захочешь уйти… Нет, не за-хочешь, я знаю. Потому что ты-мой. И это навсегда, Тино. Не бойся следов. Под лихорадочными поцелуями тело Тино начинает вновь изгибаться. Пора. Я медленно переворачиваю его на живот и впиваюсь в загривок. -Арно! Осторожно!- он не злиться, смеется, уже знает, что спорить со мной бесполезно. И я улыбаюсь и извиняюще слизываю укус. Смеющийся Придд. Кто бы видел. Я медленно, с наслаждением глажу его спину. Провожу рукой по позвонкам, ласкаю и целую ягодицы, а потом резко развожу их и приникаю губами к проходу, не давая извивающемуся телу вырваться. Язык ласкает сжавшуюся мышцу, игриво пытается проникнуть во внутрь. -О, - Валентин что-то заполошно шепчет, потом срывается на крик. - Ну же, милый, ещё…Ещё… Мне так сладко это слышать… Кричи, обзывайся. Ты так забавно ругаешься на смеси талиг, дриксен и ещё чего-то.. Неужели гальтарский? Язык не спеша чуть-чуть проникает во внутрь, я сжимаю ладные ягодицы, ласкаю бедра, касаюсь восстающей плоти. Тино извивается в моих руках, но я держу крепко. –Ещё немного, потерпи, - и снова принимаюсь работать языком. Невнятное бормотание. переходящее в тихий стон и я отпускаю его, расслаб-ленного и покорного, и тяну руку к тумбочке рядом. Сейчас, Тино, сейчас. Масляные пальцы медленно скользят внутрь, растягивая. Я очень осторожен, стараясь как можно лучше подготовить его. Боли не должно быть. Я не могу мучить тебя, Тино. Он снова беспомощно стонет и выгибается мне навстречу. –Сейчас, сейчас. Потерпи немного.. Но он не хочет и сам рвется навстречу, на-саживаясь на меня. Сдавленный, крик, шипение сквозь стиснутые зубы. – Осторожно, мой дикий мориск! Тино, не слушая, двигается, и я уже не могу совладать с собой, начиная двигаться с ним в унисон. Тепло, узко и не-обыкновенно приятно. Сколько раз я брал его так и все равно не могу привыкнуть к этому наслаждению. Тино тянет руку, поласкать себя но я отвожу его пальцы, сам обхватывая его возбужденную плоть. Наши стоны сливаются в один и кончаем мы вместе, без сил падая на кровать. Я разворачиваю его к себе и вновь целую- кусаю лицо, плечи, шею.. - Кусачее рогатое,- шепчет он, засыпая у меня на плече. А я все перебираю каштановые пряди, не желая выпускать его из объятий. Завтра его отряд снова уходит в рейд. Почему так получилось, что в нашей паре я стал ведущим? Я, балованный младший брат и сын, всю жизнь отвечавший лишь за себя и то не всегда успешно? И Придд, прошедший Багерлее, потерявший там родных, и ставший главой дома в неполных 19 лет? Скорее всего, дело в тех ролях, которые мне и ему не пришлось сыграть в жизни. За кого можно было решать и кого опекать, имея в семье двух генералов, а позднее и маршалов и весьма деятельную мать? При кажущейся предоставляемой мне самостоятельности, сам я себе казался завернутым в плотный слой ваты, чтобы упаси боже, с деточкой ничего не стряслось. Даже здесь, в армии всегда помнили, чей я родственник, когда мне хотелось, чтобы об этом забыли, хоть на день. И наоборот, Валентин. Вряд ли в семье с ним были особо ласковы. Я пом-ню, как однажды в подарок нарисовал ему картинку - олень и спрут гуляют по лесу, взявшись за руки. Какое у него было растерянное выражение лица! – Мне? -Ну, просто пришло в голову, правда похожи? И мне впервые показалось, что ресницы у него стали влажными. Не часто же баловали его в семье, видно считали сентиментальность ерундой. А потом гибель родных, выбор, необходимость каждый день и каждому доказывать, что ты не трус и не подлец. И среди тех, кто лез к нему с нелепыми подозрениями, был и я. Вот уж действительно, скотина рогатая, как мне хочется дать себе за это по этим самым рогам. Как мне много понадобилось времени, чтобы разглядеть усталого, измотанного мальчишку, за холодной ледяной маской. Эта маска на нем и сейчас. И я один, пожалуй, знаю, как он умеет лукаво улыбаться, тихо смеяться и как темнеют от страсти серо-зеленые глаза. Но это моя тайна. Она принадлежит только мне и я не намерен ей с кем-либо делиться. Закатные твари, говорят, большие собственники. Именно такой тварью, получивший в собственность бесценный пода-рок я и стал себя чувствовать рядом с ним. Глупо считать отчаянного, смелого, инициативного полковника хрупкой статуэткой. Но у меня именно такое чувство, когда имею дело с ним. Не помню, как оказалась у нас в штабе книга про гайифские радости. Все фыркали, но думаю, не осталось ни одного из молодых офицеров, кто не про-листал бы данное издание. Не потому, что у нас все большие поклонники такой любви, просто было любопытно листать столь необычную и ,безусловно, порицаемую как обществом, так и церковью книгу. Я, естественно, не был исключением. У нас с Валентином только что начались близкие отношения и я решил применить полученные сведения на практике. Раздев его, я неожиданно пере-хватил его запястья и аккуратно привязал его к спинке кровати ремнем, а шейным платком перехватил основание крайней плоти. Я с удовлетворением рассматривал творение своих рук, когда заметил, что у него кривятся губы. -Развяжи немедленно!- тихо сказал, отворачивая от меня лицо- Немедленно, слышишь! Ну что ты, Валли, - я и не думал выполнять его требование.- Это наверное, забавно, мы же не пробовали! -Развяжи, ты, тварь закатная, скотина, сволочь рогатая! Я никогда не слышал, чтобы он кричал. К тому же такой ругани я явно не заслуживал. -Не буду! – зло сказал я. И приник губами к его губам.- Валентин рванулся, пытаясь оттолкнуть меня, но узлы на ремне я завязал хорошо. – Пусти! Пусти! Ты пожалеешь! - Не думаю! –мои руки заскользили по его телу, лаская и возбуждая, а он молча бился подо мной, пытаясь освободиться. – Пусти! Его отчаянное сопротивление лишь усиливало моё желание.- я целовал его, нежно касался его плоти, шептал какие-то смешные непристойности, пытаясь успокоить, гладил грудь и бедра, а он продолжал отчаянно биться подо мной. В какой-то момент он осознал, что все бесполезно и замер, закусив губы. - Подонок! – безнадежно прошептал он - Подонок!. И я понял, что сделал что-то страшное. –Валли! –я лихорадочно развязал его, торопливо помог одеться и опустился на колени перед кроватью. -Валли! – я не хотел ничего дурного, это просто книга, книга про развлечения в Гайифе, я не хотел тебя обидеть! Ну, хочешь, ударь меня! Я взял его руки в свои и стал нежно целовать его запястья с красными полосами от ремня. –Прости! А он молчал, глядя на меня пустыми, холодными глазами. -Валли! . Он медленно поднялся и как слепой двинулся к двери. Если он уйдет сей-час- все закончится навсегда – это я понимал четко. Я не мог его отпустить. -Валли! – я загородил собой дверь. – Я не отпущу тебя так! Не уходи! Я люблю тебя! Я выкрикнул те слова, которые никак не хотел ему говорить, считая это слабостью. А он не заметил этого. – Валли! – Я обнял его, прижал к себе и вдруг почувствовал, что он дрожит. Господи, что же я наделал! Валли! Я потащил его снова к кровати, бережно усадил, и прижал к себе, словно пытаясь защитить от неизвестной мне опасности, повторяя «Валли, Валли,…» Валентин медленно отвел мои руки и также глядя куда-то вперед помертвевшими глазами тихо сказал: «В Багерлее… они… Губы его чуть дрогнули. «Против заговорщиков все средства хороши… Да и развлечение неплохое… Аристократический щенок…. Неожиданно он повернулся и прямо глянул мне в глаза: «Тебе, наверное, теперь противно, что ты со мной… Я глубоко вздохнул и ещё крепче прижал его к себе. «Дурак ты, Валли. И я тоже дурак». Этой ночью мы никогда так не были нежны друг к другу. Ласки, смешные непристойности, легкие поцелуи и покусывания, забавные прозвища. Именно в тот вечер я понял, что он мне дорог также, как братья, как моя семья. И ещё, что наши отношения неуловимо изменились . Я почувствовал себя ответственным за него. Во мне проснулся Рафиано. Осторожно я вытаскивал из него все то, что помогло бы мне лучше понять его, узнать больные точки, чтобы упаси Боже не нажать, не причинить боль, защитить. Я вдруг понял, что ответственный полковник, так пекущийся о своих людях, очень мало уделяет внимания себе самому. Непротопленная комната, обед и ужин, если успел в столовую и много других мелочей… Я старался быть ненавязчивым и незаметным, но скоро понял, что Валентину приятно, он благодарен мне за это незаметное шефство… Вот так и сложился наш союз. Я бужу Валентина с рассветом, пока не раздался сигнал трубы. Нам популярность не нужна. Хотя, наверное, Гирке знает, но пока молчит. И Ариго иногда смотрит очень внимательно то на него, то на меня. Ну и ладно. На войне не принято просить, чтобы берег себя. Мы не женщины, мы –солдаты и поэтому я ничего не говорю, лишь целую крепко. В губы. До боли. На пороге Валентин оборачивается и лукаво улыбается. –Мой! - кричит голос в груди.- Мой! -Ты не забыл? Завтра маршал будет здесь. Ну конечно, это мы так успокаиваем. Мол, Арно, в мое отсутствие тебе не будет скучно- Эмиль Савиньяк с войсками на подходе. Как будто я могу такое забыть. Брат молча и даже с удивлением рассматривает меня.- А ты повзрослел, Арно! -Война! – мне совсем не хочется обсуждать эту тему. Но Эмиль не отступает. Вечером, за ужином он неожиданно спрашивает: «Говорят, ты дружен с Приддом? -Ну и что? – Ничего, ты так его ругал. –Поумнел! –Странно! Лицо брата неожиданно темнеет. Ясно, не любят и не любили Савиньяки Приддов. Ну и что теперь? Бывают же исключения! Больше на эту тему мы не разговариваем Днем Эмиль занят, а вот вечера-ми мы вместе и это так здорово- как в детстве сидеть, прижавшись к колену брата. Вот только сказок он больше мне не рассказывает. Но зато щедро делит-ся новостями о Ли, маме, дяде., дяде Бертраме. И я чувствую себя так, как буд-то сам беседовал с ними. А на третий день пришла беда. Нет, я ничего не чувствовал. Отряд Вален-тина должен был вернуться утром и я лихорадочно размышлял, как теперь сложатся наши отношения. Эмиль не Ариго и не Гирке. Молчать он явно не будет. Но утром отряд не пришел. А в обед я увидел одного из офицеров Вален-тина, ходившего с ним в разведку. Не пришел, маскируется! –пронеслось в голове и я окликнул капитана. То, что он сказал, не укладывалось в голове. Нет, с кем угодно, только не с моим Тино…нет….нет.. Именно это я и твердил по дороге в госпиталь. Но увидев лицо мэтра Ли-зоба, понял –правда. – Рана не опасная, но потеря крови… Его слишком долго везли. У него нет сил бороться… надежда минимальная…Он без памяти… Дальше я не слушал, метнувшись в палату. Лицо Валентина сливалось с наволочкой, и поэтому особенно ярко выделялся кровоподтек на скуле. Глаза были плотно закрыты, и мне показалось в первую минуту, что он не дышит. -Тино..- я опустился на колени перед кроватью и чуть коснулся щеки. – Тино, ответь… -Тино… Неожиданно хватаю его за плечи и трясу: «Не смей, гадина морская, спрут проклятый. Не смей! Не пущу. Слышишь, ты! Не смей! -Вы с ума сошли!- Лизоб хватает меня за плечо и пытается оттащить, но я отталкиваю его и снова вцепляюсь в плечи Валентина. - С ума сошел! Ты-мой! Я не отдам тебя не Создателю, ни Леворукому! Я за тобой, тварь морская, в Закат полезу! Не смей меня бросать! Я почти не слышу криков лекаря, движения за моей спиной, чьего- то знакомого голоса: «Виконт, возьмите себя в руки!» -К Чужому! –почти рычу я и снова приникаю к кровати. -Маршал, он обезумел, его надо увести! Я увертываюсь от родных, теплых рук. –Тино, услышь меня. Тино, пожалуйста…Чертов Спрут! Не умирай! Не смей, слышишь ты, не смей так … И вдруг ресницы Валентина дрожат и он медленно открывает глаза: - Умница, лихорадочно шепчу я.- умница мой… Зараза… Губы Валентина шевелятся. Он силится что-то произнести, но я тихо при-касаюсь пальцами к его губам. – Молчи. Сейчас лечиться будем. Давайте Ваши микстуры, доктор. Дальнейшие дни слились для меня в один. Я не отходил от него ни на секунду, понимая, что, если что сейчас и привязывает его к жизни, то это мои мольбы, мое нежелание отпустить его …Микстуры, красное вино, перевязки.. Требования держаться, держаться, потому что я жду его здесь, на земле. Он-мой! Мой! Ни смерть, ни Леворукий не смеет отнимать то, что принадлежит мне! Я даже не осознал, что выиграл, когда метр Лизоб легонько коснулся мое-го плеча.- Он спит, виконт. Теперь он будет жить. Я медленно поднимаюсь с колен. Ноги как ватные. Неужели так и стоял? -Вам нужно отдохнуть хоть немного. Вы вторую ночь не спите. Идите, теперь я за все ручаюсь. Я очень медленно вышел на крыльцо. Не нужно глядеться в зеркало, чтобы представить, на кого похож. Встрепанные, нечесаные волосы, воспаленные лихорадочно блестящие глаза, обметанные губы. Так наверное и выглядят Закатные твари, по крайней мере, как мне показалось, по мнению тех, кто стоял внизу лестницы. Ну конечно. Какой позор! Сын и брат маршалов, носитель славного имени. В семье не без урода. Прости, Эмиль, не надо на меня так странно смотреть. Мне не стыдно, нет. И у Гирке взгляд не лучше. Конечно, история с Джастином. А теперь вот и второго брата ославил проклятый Савиньяк. Он ведь Ваш любимец, генерал Ариго? А я, без сомнения, позорное пят-но на репутации бесстрашного полковника Заразы, два дня оравший во всеуслышание о своих чувствах к благородному герцогу. Ну, можете начинать. Все, что угодно, господа, мне - все что угодно. Его не трогайте. Не дам. Ему ещё выздоравливать надо. Я медленно спускаюсь с лестницы. Ну, что же вы? -Виконт…Гирке делает шаг ко мне, замирает, смотрит отчаянными глазами.- Виконт.. Вы…Виконт.. Он что, дар речи потерял? Почему так странно кривятся губы у Ариго, почему с такой жалостью и любовью смотрит мой младший старший брат? Почему они расплываются у меня в глазах? Разве Закатные твари умеют плакать?