Бумеранг

      Утро в школе началось с бреющего полета, меня головой вниз запихнули в мусорный бочок и я пол часа приводил себя в порядок, вернувшись домой. В результате на химию мы с Саске пришли вместе.       Он как всегда был превосходен. Тонкие запястья, на которых поблескивали широкие серебряные браслеты, длинные ухоженные пальчики с профессиональным маникюром, тонкий запах парфюмерии подчеркивающий его собственный запах и обжигающий кожу взгляд. Он проник прямо в душу, клокоча внутри, какой-то бессмысленной надеждой, граничащей с верой в чудо. Плотно сжатые губки, к которым хотелось прижаться больше всего на свете и ощутить вкус на своих губах. Ранее меня не беспокоили подобные фантазии с участием дикой розы в главной роли, но видимо гормоны берут свое и я реагирую на этого омегу, как и все остальные самцы. Вот только радости мне это не приносит, даже напротив. Я не хотел нажить себе врага в лице такого самца, как Камимаро Кагуя. По своей природе я широко улыбнулся в знак приветствия, и жестом пригласил омегу присесть. Тот передернул плечиками и аккуратно присел рядом. От него чертовски притягательно пахло цветами, словно маленький букет из сердца весны был сосредоточен в этом умопомрачительном теле, хотелось поцелуями покрыть каждый участок его кожи, чтобы этот букетик не засох. Вот только эта чертова метка бесила до скрежета зубов, до агонии в легких, до хрипоты. А самое обидное было в том, что я даже надеется не смел на расположение этакой дивы на мою персону. Вот же воля судьбы: красавец и чудовище. А все этот чертов лишний вес.       Саске... Имя, как ласкающий душу мед, стекающий по по венам, отравляя все с чем соприкоснется. Я любовался точеными чертами нежного личика, наблюдая за тем, как дрожат его черные ресницы. Я словно был в тумане, а он прекрасным видением. Но наверное я слишком увлекся, ибо он поморщившись, толкнул меня в бок, давая понять, что мне ничего не светит. Ушибленные ребра эхом боли отозвались во всем теле, возвращая к реальности. Я не был его идеалом и возможно его тошнило от одного только моего вида. Однако я ничего не мог поделать.       Это чертово тело делало из меня урода! Никому ненужного коротышку, который не мог даже пробежать два круга, чтобы не свалится в приступе одышки. А все остальные глумились надо мной, обзывая жиртрестом или толстобрюхом, но самым обидным было слышать от дикой розы прозвище пончик. Из его губ это звучало как бочка яда из которой поливали меня. Сердце сжалось и я отвернулся, сосредотачиваясь на уроке. Я больше не хотел любоваться черноволосым цветком, осознавая свое искалеченное Я чужим мнением. Мне было горько, но я понимал, что никогда не смогу прикоснуться к Учихе так, как этого хочу. И не потому, что я боялся до одури его самца, а потому, что не желал увидеть во взгляде отвращение.       Я двигал ручкой по листу бумаги, записывая ответы, но сам я был где-то далеко, где-то там где меня еще не тронули невзгоды этого мира. Где я мог наслаждаться самым прекрасным видением и быть счастливым. Однако живучее чувство горечи нашло меня и там, возвращая к реальности. Саске требовал списать, ибо работа была одна на двоих. Однако он был слишком ленив, чтобы делать ее самому.       За этот день я слишком устал. Напряженное состояние нестояния меня добило. Я был вымучен морально. И это было куда тяжелее чем просто избиение. Разбитая губа или сломанное ребро - это та боль, которая проходит, а вот душевные терзания уже не излечимы. Они ломают тебя изнутри, превращая в морального урода, глупца, который рад любой поддержке, слепо ненавидящий все вокруг, но старающийся улыбаться.       Я с нетерпением ждал когда закончится этот день. Глумливо в окно светило солнце, раздражая своей жизнерадостностью. Теплые лучи обжигали душу словно дразня, насмехаясь над моим хмурым настроением. А я хотел сдохнуть, чтобы больше не мучится, в агонии метаясь на простынях и падая от голода в надежде похудеть.