Письмо Аллану.

Я, наверное, как никто другой, тебя понимаю. Потому что такие заявления я слышу каждый день от моих "добрых" однокашников. И знаешь что?.. Я учусь жить, улыбаясь. Несмотря ни на что. Улыбаясь от счастья, потому что живу. Живу, несмотря на это. Живу ради своей мечты. Живу ради... Peut-etre, toi. Потому что больше я никому по-настоящему не нужна. Как в той старой шведской сказке, знаешь? Наверняка знаешь... "Вот у тебя, мама, есть папа... У Боссе есть Бетан... А у меня никого нет..." А тебе я нужна. Наверное, будет самонадеянно так заявлять, но я чувствую, что это так. Ainsi soit je... Такая же, как ты. Может быть, не для этого мира. Может быть, такие, как мы, будут жить спустя множество лет - и их никто не будет гнать, потому что все будут такими. Или же, что вероятнее, такие жили давным давно. Честные, искренние, печальные. Чуточку безумные. А мы с тобой отстали от эшелона. Родились слишком поздно. Что поделать, сейчас эпоха гламура и пошлости. Сейчас стразами, шиком и понтами прикрывают грязь, которая в душах у них всех. "Все мы вышли из теплой грязи, в нее и вернемся." Может быть, ты не знаешь этой цитаты. А это Мураками. "Хроники Заводной Птицы". Почему то хочется сказать тебе "Pardonne-moi". Не знаю, почему. Последнее время я чувствую себя очень виноватой перед тобой. Не знаю, за что. Может быть, за то, что я такая. И даже если я прекращу с тобой общаться, я не изменюсь. Просто к моей коллекции масок прибавится еще одна, печальная рыжая маска. И я уверена, что чем старее я буду становиться (не старше, а именно старее - взрослеть я не стану), тем чаще я буду ее надевать. Может быть, мои внуки будут называть меня "французской бабушкой" - если, конечно, они у меня будут. Скорее всего, на старости лет я уеду в Париж. Так и случиться, я знаю это почти точно. Я заболела твоей меланхолией. Может быть, она была у меня всегда, а ты лишь был толчком к ее развитию. И я чувствую, что не смогу от нее избавится. Правда. Прости меня. А еще теперь я поняла, почему в моей повести появилась Тристана. Почему она появилась сразу такая – обманутая, с раздвоением личности, только с двумя подругами - но лишь одна может понять ее вечную печаль – с большой несбыточной мечтой. И с написанной только для нее смертью. Прости меня, но я с самого начала знала, что Тристана умрет. Просто знала, и все. И я не знаю, жива ли она или мертва. Жива ли та Тристана, о которой я хочу написать, или же ее убила Александра. Я не хочу, чтобы она убила ее вечную печаль. Счастливая Тристана – это хорошо, я даже хочу для нее счастливой судьбы, раз уж мне самой этого не суждено. Но счастливая Тристана – это что-то неправильное. Счастливая Тристана – это уже не Тристана. Я не знаю, кто это. Может быть, это Инфанта. Но и Инфанта не счастлива. Она просто не знает, что такое боль и счастье. И потому не может быть счастливой. Наверное, теперь моя персонифицированная грусть – не Кэндис. Поначалу именно она была ею, моей персонифицированной болью. А потом в мое воображение ворвалась эта печальная рыжая француженка – я говорю о Милен. И моя меланхолия преобразилась. И что теперь делать, я не знаю. Бросать историю про Кэндис и начинать историю о Тристане? Мне и Кэндис жалко – это один из тех немногих персонажей, которых я придумала сама. Подскажи, пожалуйста. Я заблудилась в своем воображении, как маленькая девочка заблудилась в огромном лесу. И выхода нет. Меня уже достала эта безвыходность. Хочется превратить ее во «всевыходность», но, опять-таки, не знаю как. Прости меня за это длинное и бессвязное письмо.