Rose and Dandelion

Кажется, жизнь понемногу стала налаживаться. Мама медленно оживала, что не могло меня не радовать. Иногда мы даже болтали по вечерам, совсем немного, конечно, но всё же. Прим вернулась в школу. Мне приходилось помогать ей выполнять домашнюю работу, и успокаивать по ночам — сестрёнке снились невероятные кошмары. Она кричала, металась во сне и плакала.  — Тише, всё хорошо. — я прижимала её светлую голову к своей груди, поглаживая. — Я рядом. Всё в порядке. Она тихо всхлипывала и не хотела отпускать меня ни на секунду. Тогда я пела ей колыбельную, которую обожал моей отец. Примроуз устало улыбалась, откидываясь на подушки, и закрывала глаза, пытаясь заснуть. Я же совсем не могла спать. Мало того, что кошмары затягивали меня в липкие сети всю ночь, из-за чего я резко просыпалась, садясь в кровати прямо посредине ночи, так, к тому же, меня никак не покидала мысль о том, что я упустила что-то, осматривая дерево. Пару раз мы виделись с Гейлом. Он крепко сжимал меня в объятьях, обеспокоенно осматривая моё осунувшееся лицо.  — Да ладно! — ворчала я, — Я знаю, что выгляжу не очень хорошо!  — На самом деле, ты выглядишь ужасно! — Гейл усмехался, — Что я скажу Мелларку, когда он увидит в кого ты превратилась? Я улыбаюсь, вспоминая, что обещала навестить его сегодня. Он сказал, что кое-кто очень хочет со мной поговорить. Поэтому, я набрасываю на плечи отцовскую кожаную куртку, мне плевать, что в ней совсем холодно сейчас, и торопливо шагаю к дому Хоторнов. Они живут совсем недалеко от нас, мы почти соседи. Я часто вижу, как Вик и Рори спешат в школу, толкая друг друга, играя наперегонки. А Пози, ещё совсем малышка, любит забегать к нам на чай. Прим примеряет на неё свои старые платья, играет, будто с куклой, а Пози, похоже, совсем не против. Она счастливо обнимает Примроуз и убегает домой в новом платье. На самом деле, иногда я думаю о том, что я осталась бы совершенно одна, если бы Примроуз вдруг не стало. Ведь мало ли что может случиться с семьёй той, кто перешёл Президенту Сноу дорогу, верно? Отца у меня уже забрали.  Я, ко всему прочему, так и не смогла понять, что случилось в то утро. Многие говорят, что слышали мощный взрыв, и шахты обвалились. Но, с чего вдруг чему-то в шахтах взрываться? Там нет никаких современных технологий. А любой шахтёр знает, что спичками внутри пользоваться нельзя, иначе вспыхнет огромное пламя. Отрываясь от размышлений, пониманию, что уже на месте. Я стучу в дверь, и мне тут же открывает Гейл. Он выглядит жутко уставшим, и я обеспокоенно оглядываю его с ног до головы. - Хей, всё в порядке? Он молчит, махая рукой, мол, «заходи быстрее». Я повинуюсь, но о вопросе не забываю.  И, когда, наконец, отрываю взгляд от измученного Гейла, натыкаюсь на толпу людей, еле вместившуюся в крошечную гостиную Хоторнов. Один из шахтёров уступает место, но я отрицательно киваю, выдавливая из себя улыбку.  — Что я здесь делаю? — шиплю я на ухо другу.  — Они ждали встречи с тобой, Китнисс. — тихо отвечает Гейл, — Хотят поговорить с тобой. Я выразительно выгибаю бровь, оглядывая присутствующих. Они внимательно смотрят на меня в ответ, и я, наконец, нарушаю тишину:  — Отлично, давайте поговорим. Я присаживаюсь на корточки, и вокруг меня начинает нарастать гул голосов. Шахтёры, толкая друг друга, пытаются подобраться поближе ко мне. Кричат что-то, перебивают, и мне становится страшно от мысли, блеснувшей еле заметным светом в моём сознании. Что может помешать им думать, что это я виновата в смертях всех этих невинных людей, чьи тела гниют среди камней и угля? Что может помешать им думать о том, что это может повториться, и коснуться их? Ничто. Я вскакиваю на ноги, и испуганно пячусь к двери. - Эй, достаточно! — голос Гейла гремит, эхом растворяясь в толпе, — Она не виновата, ясно?! Я пытаюсь унять дрожь в ладонях, крепко сжимая в кулаках куртку отца. От неё до сих пор пахнет краской и еловыми иголками.  — Вы думаете, я бы пошла на это, если бы знала, что это закончится вот так?! — я кричу, указывая на неопределённое место за дверью, — Если бы я могла сделать хоть что-нибудь, чтобы предотвратить это, я бы незамедлительно сделала это! Как вы думаете, хорошо ли жить, когда ты чувствуешь постоянные угрызения совести из-за всех этих смертей? — мой голос медленно затухает, как догорающая свеча, — Эти люди погибли не ради меня, понимаете? Они погибли ради благой цели, ради того, чтобы дети Дистриктов знали, что такое детство, не омраченное Играми и бесполезными смертями! Замечаю, что подошла к толпе разъяренных шахтёров слишком близко. Секунда — и мне не выбраться.  — Ты права, Птичка. — голос тягучий, словно патока. Так меня называл лишь один человек — мой отец. Но я знаю, что папы больше нет, да и голос у него был совсем другой. Мягкий и домашний. Расталкивая громил, ко мне двигается Хеймитч — городской пьяница, известный своими невероятными выходками.  — Хеймитч? — я непонимающе смотрю на него, — Ты что здесь делаешь? Он хрипло смеётся, хватая меня за руку. - Я, может, и одинокий старик, — говорит он, а потом тут же добвляет: — хотя это не совсем так — я в самом расцвете сил! — отовсюду слышаться смешки, — А вообще, я на твоей стороне, давно хотел утереть нос этой старой рептилии.  Я, отчего-то, начинаю хохотать. Не так, чтобы просто посмеяться ради вежливости, или от безумия, которое преследует меня уже, кажется, вечность, а по-настоящему, как не смеялась уже очень давно.  — Как ты его назвал? — я еле успеваю переводить дыхание между подступающими приступами смеха, — «Старая рептилия». Наконец взяв себя в руки, я уверенно произношу:  — В общем, вы можете ненавидеть меня, но это не изменит того, что случилось, ясно? — я смотрю в глаза каждому, кого могу разглядеть, — А теперь, поговорим о действительно важных вещах… — и поспешно добавляю, — Если вы захотите, конечно. В комнате повисла тишина. Шахтёры внимательно переглядываются друг с другом, качая головами. И, наконец, Том — друг Гейла, говорит:  — Ты права. Мы не можем позволить убивать наших детей. - Да, мы должны сражаться! — подхватывают остальные, хлопая друг друга по плечу. А я улыбаюсь. Возможно, жизнь действительно налаживается. ***  — Как думаешь, отец знал всё с самого начала? — я кутаюсь в отцовскую куртку, пытаясь согреть от себя от холодного декабрьского ветра, — Он знал, что умрёт?  — Никто не знает, когда он умрёт, Солнышко. — говорит Хеймитч, снимая с шеи вязаный шарф, - Но, если бы всё можно было повторить, зная исход, он поступил бы также. Всё, чего он хотел — это защитить вас. Хеймитч обматывает свой шарф вокруг моей шеи, хмурясь.  — Ты был его лучшим другом, знаешь? — я говорю тихо, улыбаясь, — Он всегда ставил вашу дружбу в пример перед нами. Говорил, что вы братские родственные души, но всегда очень серьёзно, а оттого смешно, предупреждал Прим о том, что «ты должна брать пример с Хеймитча, только не пей так много, Утёнок!». Эбернети расхохотался, и погладил меня по голове. Я задумалась. Всё время, что я себя помню, Хеймитч был рядом не только с отцом, но и с нами. Он стал настоящей частью семьи. Папа говорил, что они дружат с тех пор, как родились на свет. Он часто рассказывал о их совместных приключениях, вспоминая это с такой нежной печалью в голосе, что мне хотелось слушать об этом вечно.  — Отец не делал ничего странного в последнее время? Хеймитч ухмыляется и хрипит:  — «Не жди, не жди, путь тебя ведёт к дубу, где в петле убийца мёртвый ждёт…» Я резко останавливаюсь и внимательно смотрю на Эбернети. Конечно, он рассказал бы всё лучшему другу, как же я не догадалась сразу? Он кивает в сторону Луговины, и я, сбивчиво благодаря, бегу к тайному проходу в лес. «Я была права!» — мысль бьётся в моей голове, радостно трепеща. Я, всё же, знаю своего отца, как никто другой! Не разбирая дороги, бегу к дереву. Дыхание сбивается, ноги подкашиваются, но мысль о томя. Что папа оставил что-то специально для меня, для меня одной, заставляла сердце трепетать в груди, с оглушительным стуком отбиваясь от стенок грудной клетки.  — Где-то здесь. — шепчу я, осматривая дуб со всех сторон. Ни под корнями, ни в различных трещинах коры ничего нет. Это я проверила ещё в первый раз.  — Точно что-то есть! — я не унималась, прыгала вокруг дерева, словно сумасшедшая, оглядывая со всех сторон по тысячному разу. «Птичка» — вдруг пронеслось в моей голове, и я внезапно понимаю. Птицы летают по небу, вьют гнёзда на вершинах деревьев. В самом безопасном месте.  Я, игнорируя дрожь в теле, скидываю с плеч охотничью куртку, чтобы не порвать, и лезу наверх, карабкаясь по старой коре стонущего дуба. Ветер качает дерево, и я отчаянно цепляюсь окоченевшими пальцами за толстые крепкие ветви, упорно преодолевая все препятствия. Луна уже взошла, и звёзды ярко освещают ночное небо. Я, наконец, достигаю верхушки, и выдыхаю. Снег серебриться в холодном свете луны, а ветер качает зелёные сосны, стонущие от навалившегося снега. Между скал, будто, течёт зелёная река из елей и сосен, а в ночном свете выглядит как бездна. Бесконечно-глубокая и тёмная, как смерть. С другой стороны виднеются очертания Дистрикта-12. Он выглядит желтым пятном тепла и уюта среди ледяного снега — почти во всех окошках горит свет, освещая безлюдные дорожки. Кажется, вот-вот случится чудо. Очередной порыв ветра качает старый дуб, и я крепче хватаюсь за ветвь, и вдруг слышу шелест бумаги. «Вот оно», — думаю я, дрожа от предвкушения, — «то самое». Я нетерпеливо дёргаю бумажку на себя, но она не поддаётся. Я внимательно осматриваю ветку, пытаясь увидеть хоть что-нибудь в тусклом свете луны, и, наконец, замечаю тонкую, но крепко завязанную бечевку, удерживающую желтоватый конверт. Руки дрожат от холода, и я никак не могу справиться с узлом. Мне за шиворот падает снег, и я ежусь от неприятных ощущений, зато развязываю узёл. Победно вскидываю руку с конвертом вверх, улыбаясь звёздам. Хочу свернуть его в четверть и положить к себе в карман, но ветер не даёт мне этого сделать. Бешеные порывы качают старый дуб, и я, не успевая схватится за ветку, падаю. Перед моим лицом мелькают ветки, больно втыкаясь в руки и ноги, разрывая одежду. Окоченевшие пальцы отказываются мне повиноваться, и я никак не могу остановить своё падение. Сжимаю конверт в руке так крепко, как только могу, и широко распахиваю глаза, пытаясь предельно запомнить всё, что вижу. Потому что, кажется, сейчас я умру. И последнее, что я вижу — ночное небо, усыпанное россыпью звёзд. Тёмное, почти чёрное, бесконечное. И я вспоминаю глаза Пита, такие же прекрасные, как это небо. Чувствую, как из лёгких выбивает весь воздух от соприкосновения с землёй. Кажется, что-то хрустит, и я наивно надеюсь, что не мой позвоночник. Я закрываю глаза, и проваливаюсь в небытие.