Пропасть / От Limp Bizkit до Nickelback

      Вот Маккормик, ну, кто он? После двух бокалов так себе пива и около десятка лет почти что осмысленно-взрослой жизни Стэн смотрит на скомканную салфетку перед собой и не хочет смотреть на сцену, где, терзая акустическую гитару, мимо нот завывает Маккормик самые херовые в жизни Марша каверы на известные ему песни. Стэн морщится, смотрит на заляпанную деревянную поверхность барной стойки, но не на сцену, откуда доносится хрипловатый голос Маккормика, не нашедшего, видимо, в жизни пристанища лучше, чем этот паб. Может, в душе Маккормик ирландец? Ну, не британец же. Да и вообще Маккормик — ну, кто он?       Стэн морщится и пытается расплатиться. И, может, уйти, пока Кенни его не приметил. То есть, в тот момент, когда он пересёк порог, а Кенни как раз расчехлял гитару. Тогда и стоило бы уйти, только завидев эти светлые, не слишком-то мытые волосы, спадающие на лицо в жалкой попытке скосплеить Курта Кобейна, эту растянутую чёрную футболку с эмблемой какой-то андерграундной местной группы, потёртые джинсы и чёрные кеды с кривыми звёздами, похабно пытающиеся сойти за конверсы.       Надо было просто уйти, развернуться, как будто зашёл сюда по ошибке, а не садиться за стойку, не заказывать пиво и не пялиться искоса на Маккормика, фальшиво тянущего унылый припев вот уже в пятый раз и с каждым разом лажающего всё больше. По крайней мере, это улавливает слух Марша, но не улавливает, что, вообще-то, это Кенни ещё старается, и иногда ему даже хлопают и предлагают пиво. А иногда и что-нибудь более откровенное, но он давно уже не соглашается — видит бог, обзавёлся принципами, ну, когда-то ведь надо же начинать.       Стэн, конечно, не успевает уйти, пока Кенни поёт на сцене, потому что медлит, пересчитывает несчастный доллар, собранный мелочью по карманам, мнёт салфетку, тщетно растирая ей засохший след от бокала на гладком дереве, морщится — уже в сотый раз, старается не смотреть, но всё равно скашивает взгляд в сторону, чтобы взглянуть на самозабвенно ударяющего по струнам Маккормика, и струны отзываются глухо, наперебой, а голос доходит до нужного градуса хрипоты, окончательно довершая образ спившейся рок-звезды. Впрочем, Маккормик почти не пьёт — много курит, вот это да, и даже тешит себя надеждой, что, может, от этого дерьма он наконец-то и впрямь умрёт — так, чтобы навсегда.       Но Марш искоса смотрит на грубые пальцы на струнах, стараясь не поднимать взгляд выше — на закрывшие лицо волосы, на то, как Маккормик встряхивает головой, скидывая чёлку в сторону, на то, какие у Маккормика обкусанные припухшие губы — наверняка, есть любовник — думает Марш и сразу ругает себя за эту чёртову мысль, опускает наконец на стойку собранный по карманам доллар и собирается встать. И музыка замирает. Слышатся вялые аплодисменты. «Чёрт» — срывается с языка. Марш медленно оборачивается, опираясь руками о стойку, и видит подходящего к нему Маккормика с хитрой ухмылкой на лице и оставленной прямо посреди сцены незачехлённой гитарой.       — Значит, ты играешь тут?       — Значит, ты не знаешь, с чего начать разговор? — Кенни щурится — добродушно и просто, как в шестнадцать, когда поддразнивал Стэна по любым несуществующим гомоповодам, когда Стэн отчаянно всему этому сопротивлялся и прикрывался наличием Венди, которая, в общем-то, в итоге сама предложила ему остаться друзьями, которыми они, конечно же, не остались.       — Прости, — почему-то вырывается у Марша, и он растерянно трёт переносицу. — Не ожидал тебя…       — Здесь увидеть? — Кенни пожимает плечами, водрузив оба локтя на стол, за которым они сидят, в самом прокуренном углу заведения, и улыбается, медленно проводя пальцами по внешним стенкам бокала с пивом — в честь Марша можно сделать и исключение, и потравить себя не только табачным дымом.       — Нет, просто… — Стэн явно не в лучшей форме, он понятия не имеет, что сказать в лицо такому улыбающемуся и простому Маккормику, играющему в зачуханном пабе каверы на Нирвану поздним пятничным вечером. И надо ли что-то ему говорить.       — Ну же, Стэн, — Маккормик смеётся без всякой обиды, — можешь сказать что-то вроде «Давно не виделись, чел, как там твои дела?» или — «Ты всегда так дерьмово поёшь или специально для меня старался?», ну, или…       Но Стэн наконец-то соображает. То, с чего стоило бы начать.       — Что ты делаешь в Нью-Йорке?       — Ну, — в его улыбке ничего не меняется, — мне нравится этот город, особенно когда снег, ну, знаешь, красиво здесь. Если ты не о том, как я смог позволить себе Нью-Йорк, а о том, почему я и правда здесь.       — Нет, что ты, — Стэн запинается. Он, вообще-то, имел в виду первое, и оправдываться становится вдвойне глупо.       — Да брось, всё в порядке, чел, — Кенни просто встряхивает головой, а Стэн молит бога, чтобы разговор уже свернул в любое другое русло.       — Играешь что-нибудь, кроме этого? — кое-как формулирует Марш, чувствуя, как отчего-то уже покрывается испариной его лоб.       — Да, разное дерьмо, — Кенни ведёт плечом, — от Limp Bizkit до Nickelback.       — Мне нравится Nickelback, — Стэн беспомощно цепляется за попытку хоть какого-то разговора, не связанного с материальным положением Кенни или его личной жизнью, узнавать о которой Маршу было бы отчего-то тоже неуютно и страшно.       — Ага, они как раз для таких, как ты, — усмехается.       — Это каких, как я?       Кенни медлит пару секунд, нарочито оценивающе оглядывая Марша, и на выдохе, конечно, лукавит:       — Для хороших благополучных мальчиков.       И почему-то это больно укалывает, Стэнли морщится, по странной привычке, и отпивает пиво. А Маккормик смеётся и тоже отпивает из нетронутого бокала. И Стэну явственно кажется, что он вдруг понял. Маккормик, ну, кто он? И что он на самом деле забыл здесь? Он мог бы быть святым Джимми из пригорода, о котором пел Билли Джо, но никак не типичным нью-йоркским обывателем вроде Марша. Хороший, благополучный — почти ругательства из уст Кенни, завуалированные ругательства, завуалированное «мы никогда и не были одного круга». И Маккормик наверняка получает от этого странное, неестественное удовольствие. А может, Стэну мерещится, что лукавая искра в голубых глазах напротив значит именно это. Может, она вообще ничего не значит. И от этого тоже как-то странно и неуютно.       — Ладно, мы же не будем сидеть здесь целую вечность? Я знаю, ты хочешь угостить меня чем-нибудь по-домашнему, как в старые-добрые времена, — Маккормик, конечно, берёт всё в свои руки, видя нерешительность Марша, и открыто напрашивается, или «предлагает своё общество», как выразился бы он сам. А Стэн мнётся, приоткрывает рот, но молчит — отвык от подобной наглости, отвык от Маккормика, что уж там. И Кенни видит, и не смущается, и не помнит, что значит обидеться на кого-то — он просто встаёт из-за столика первым, выкладывает из кармана на стол два доллара и, уже закинув зачехлённую гитару за плечо, вопросительно смотрит на Марша. И тот сдаётся — что он может ещё?       Пока они преодолевают расстояние от их столика до выхода; пока Маккормик кивком прощается с барменом и жмёт руку высокому парню в чёрной рубашке с кривонаписанным бейджем security на груди; пока они выходят из стеклянных дверей и Марш краем глаза замечает, как Кенни запрокидывает голову, и только что накинутый капюшон съезжает назад, а он ловит, как ребёнок, снежинки ртом. Пока всё это происходит, Стэн думает, что ему повезло повстречать здесь Кенни и что, раз Маккормик сам к нему напросился, то дома его не ждёт никакой любовник, и от этого почему-то Стэну становится тепло и приятно.       Они идут пешком по мокроватому только выпавшему снегу, взгляд Марша цепляется за кеды Маккормика, за торчащие по бокам нитки, за особо обширную потёртость на правой коленке, за синюю ткань тонкой парки, накинутой на футболку — и когда он успел изменить оранжевому? Времена меняются — единственная очевидная аксиома, приходящая Маршу в голову. Но они идут молча, Маккормик иногда выставляет вперёд язык, когда снег начинает усиливаться и бить его по лицу, а Стэн идёт рядом — в зимних ботинках, тёплой куртке и чёрной шапке. И отчего-то всё это кажется Стэну важным. То, насколько они всегда были далеки друг от друга, и как это расстояние неустанно ширилось и, наверно, достигло пропасти. Но Кенни вдруг поворачивается и улыбается, и Стэнли не может вспомнить, о чём думал две миллисекунды тому назад.       Но стоит им пройти ещё полквартала в обволакивающем и неестественно уютном молчании, как у Маккормика звонит телефон, прорываясь из внутреннего кармана парки первыми аккордами очевидно знакомой Маршу песни, которую он так и не успевает узнать, когда музыку прерывает Маккормиковское «Да, слушаю». И Стэн замечает, что на лице Кенни в кой-то веки не маячит эта улыбка — универсальная, сколько он себя помнит. Его лицо скорее сосредоточено, очевидно, на том конце провода кто-то важный, и Стэну снова становится неуютно и особенно неуютно, когда он слышит: «Да нет, встречаюсь со старым другом. Может, завтра».       И Стэнли чувствует — он не к месту. Он снова портит кому-то жизнь. Снова думает слишком много, а поступает мало — так сформулировала когда-то Венди, и это, в общем, до жути правильно. Почему-то Стэн вспоминает своё рвение к спасению китов в глубоком детстве и думает о том, что такого бы больше уже никогда не сделал. Вряд ли он сможет вспомнить, что и правда значительного он сделал за последние пару лет. Кроме мыслей вокруг да около, оплачивания счетов, переменной работы и переменных девушек. И постоянного чувства внутренней пустоты.       Когда Кенни завершает вызов коротким «Давай», Стэну хочется спросить, кто это, или чтобы Маккормик додумался и сам рассказал, но Кенни лишь возвращает свою улыбку и невпопад спрашивает:       — Знаешь, что я исполняю чаще всего?       И Стэн правда пытается поддержать разговор о музыке, в которой ни разу не разбирается, и вспомнить хоть что-нибудь из Нирваны, не заезженное уже до дыр, но в голову ничего не приходит, а Кенни со знающим видом рассказывает, какое дерьмо ему нравится играть больше всего и почему Limp Bizkit слушают только лузеры. Стэн кивает и иногда улыбается, но не может наверняка сказать, куда приведёт этот разговор и куда он хотел бы, чтоб он привёл. Может, к пресловутым «Ну, что, ты скучал по мне?», только всерьёз, а не как обычно бывает с Маккормиком. Но улыбка не сбегает с его лица, и Стэну это кажется не особенно добрым знаком. И напросился он, наверное, просто так — не с кем вечер провести было, а тут и не виделись столько лет, но отчего-то Стэна это не утешает, он хотел бы причину глубже, он хотел бы, чтобы Кенни был до сих пор влюблён в него — как в шестнадцать, по-настоящему, но это было как в прошлой жизни. И ведь Стэн не знает, сколько раз Кенни умирал. Смутно помнит, что в детстве однажды Маккормика положили в больницу с чем-то серьёзным, и Стэнли сильно переживал, пока вокруг него продолжалась жизнь, Картман мутил свои типичные мутки, Кайл поддерживал умирающего. Умирающего — странно, ведь он не умер. Кенни не может умереть, он ведь мой друг — Стэн закусывает губу и пропускает мимо ушей фразу Кенни «Старик, так сколько лет мы не виделись?», им обоим в лицо летит мокрый снег, и до квартиры Стэна ещё каких-нибудь пятьдесят шагов.       Но Марш вдруг тормозит — неожиданно даже для самого себя, останавливается напротив Маккормика, смотрит в его слегка удивлённое улыбающееся лицо и быстро сокращает расстояние, обнимает — неуклюже, порывисто, цепляясь за растянутые синие рукава, утыкается носом в край слетевшего капюшона, вдыхает влажный запах снега в волосах Кенни, жмётся к нему, не имея понятия, как Маккормик отреагирует, да и как он сам отреагирует на своё поведение завтра утром. Но ему страшно хочется тёплого и знакомого в этом огромном недружелюбном городе. Руки Кенни успокаивающе приобнимают в ответ, а Стэн думает о шестнадцатилетнем Маккормике — в своей комнате, после ужина, на который он так же бесцеремонно напрашивался, невпопад в памяти расплывается ехидная улыбка Шелли, и серьёзный разговор с отцом и то, как быстро всё это кончилось.       — Эй, — Маккормик зовёт его, отлепляет кое-как от себя, вглядывается в лицо и больше ничего не спрашивает, только улыбается, проводит покрасневшими от холода пальцами по щеке Стэна, и тот ощущает живое, тёплое, но замёрзшее и, вообще-то, давно потерянное. Он шмыгает носом, бормочет «Прости, я не…», но губы Маккормика быстро прикасаются к другой щеке — бегло, неубедительно. Стэн ощущает дыхание, понимает, что оно предназначено не ему, и поцелуи — тоже. Может, кому-то, определившемуся в этой жизни, кому-то, кто не боится. И это точно не Марш. Никогда не Марш.       — Дойдём докуда-нибудь, или ты передумал? — Кенни отстраняется, держит Стэна за плечи, смотрит. И улыбка его на месте, и, кажется, в нём ничего не дрогнуло — Стэну больно от этого, больно, но ожидаемо. Он пытается улыбнуться, рассмеяться, сказать хоть что-нибудь. И понимает, что сказать ему нечего. Тот парень из его памяти — шестнадцатилетний, растрёпанный, ласковый и влюблённый в него — тот парень и правда умер. Повзрослел, поумнел, обзавёлся жизнью — а всё равно что умер. А Стэн продолжает жить — в какой-то плоскости, на самом деле, едва ли пересекающейся с настоящей жизнью. И друзья все давно разъехались — как и он сам — и телефоны их потерялись, и искать их, наверно, поздно.       А Маккормик стоит и смотрит — таким взглядом, будто бы понимающим, таким голубым и чистым. И Стэнли находит силы наконец рассмеяться, взмахнуть рукой, мол, несущественно это всё, это просто глупость, бываю сентиментальным. И этого Кенни вполне достаточно, он обнимает друга за плечи и тянет вперёд, ведь осталось совсем немного, каких-нибудь сорок пять шагов. Если Марш снова не встанет столбом перед самой дверью и не скажет «Прости, я не…».       — А я — да, — говорит Маккормик, оставляет руку на плече Стэна, разглядывает подъезд — куда чище его собственного, что, в общем, закономерно. И, сколько бы Марш не возился с ключом, дверь наконец открывается, и Кенни в лицо ударяет запах — уютный, тёплый, он уверен, что чувствует это.       В холодильнике кстати оказывается пара бутылок пива, припасённых на очередную трудную ночь, но Кенни поможет ему скоротать, снимет парку, небрежно бросив на кресло, как будто был здесь уже миллионы раз, развалится на диване, откроет пиво и будет рассказывать, сколько раз его чуть не убили разъярённые любители Курта Кобейна, не оценив всего великолепия исполнения. А, может, не стоило повышать голос на строчке Everyone is gay и петь её в лицо каким-то скинообразным байкерам. Кенни будет смеяться над собственными историями, и Стэну даже покажется, что он всё выдумал, и так легче, так правда легче. К утру они оба уснут, больше ни разу не прикоснувшись друг к другу, и когда Стэн проснётся, Кенни уже не будет, будет записка, подложенная под пустую бутылку пива, с парой слов о том, что было круто и ещё стоит увидеться. В записке не будет его телефона. И в пабе в следующий пятничный вечер Маккормика тоже не будет.       Пару дней Стэн будет думать, что дело в ком-то важном на том конце провода, а потом будет думать, что дело в нём. И снег будет мести в лицо, и город будет красивым, но не слишком уж дружелюбным. Стэн будет прокручивать в голове — снова и снова — обрывки той ночи с историями Маккормика, только теперь осознав, что Кенни ни разу не спросил про других друзей — про Кайла, который, вроде бы, адвокатит себе где-то в Южной Дакоте и разъезжает по стране, и Стэн слышал, что Картман умолял его стать его адвокатом по очень серьёзному делу, и Кайл спросил его «Ты в своём уме? Я тебя ненавижу и засажу в тюрьму», и Картман просто ответил: «Я доверяю только тебе». Кажется, Кайл отмазал его условным, но после Стэн совсем потерял эту нить и не видел обоих, как минимум, пару лет. Мехико — почему-то вертелось у него в голове, но он не хотел бы этого проверять. Он вообще не хотел бы знать ничего о своих растерянных по свету друзьях, слишком грустно это ему давалось. Баттерс погиб в аварии четыре года назад, и Стэн даже не мог припомнить, знал ли об этом Кенни.       Кенни… Кто он, Кенни? В его духе всегда исчезать — почему-то аксиоматично, хотя Стэн не имеет понятия, когда такое случалось раньше, он не может точно вспомнить, чем всё закончилось и чем закончится его собственная жизнь. Однажды ему звонит Венди, но он не слышит, выкрутив на всю громкость колонки, из которых ему рвёт душу самая сопливая из всех песен Nickelback, он ставит её на повтор и тормозит на первых аккордах и наконец узнаёт их, и, улыбаясь, выдыхает «Сукин ты сын, Маккормик».       В эту ночь ему спится особенно крепко и хорошо.