Fallen grandeur

My imitation of life My litigation of life It's something easy to find Inside the shade of your eye Breaking Benjamin — Phase

Спать не получается снова. Меня колотит от какой-то странной лихорадки, и я не чувствую былой уверенности. Такое омерзительное чувство, будто от меня каждый день отрывают по кусочку, крохотному такому, будто бы растягивая садистское удовольствие. Это чувство пускает корни глубоко в груди, мешает току крови и день за днём пытается превратить в холодное, мёртвое тело, в жалкий кусок мяса. Из-за этого меня тоже трясёт. Я стискиваю рукой кожу в области рёбер и до уже омерзительного металлического привкуса во рту кусаю губы, умоляя своё тело быть живым и непоколебимо-твёрдым. Но ещё больше меня трясёт от моих воспоминаний. Воспоминания в целом — вещь в большинстве случаев крайне мерзкая. В моём конкретном случае они — убийцы. Отвратительные, искажённые, уродливые. Ни проблеска света. Одна чернь и грязь. А то воспоминание недельной давности ослепительно. От него мне хочется жмурить глаза, и я закрываю веки. От него мне так горячо, что это сравнимо с прыжком в огонь. Тебе опаляет кожу, обугливает волосы, сжигает ресницы. Тебя охватывают с ног до головы и не пускают. Таково это воспоминание. Сколько бы ни старался, но не получается вытравить из разума, не получается даже абстрагироваться от этого. Почти двадцать четыре часа думать о своём враге — это уже за-ви-си-мость. Думать о его прикосновениях и понимать, как это было близко, тепло и по-родному, — травма. От осознания того, что чувство гниения и разложения улетучилось на несколько мгновений от объятий врага, того, с кем ты дрался не на жизнь, а насмерть — насмерть, чёрт возьми! — становится тошно. Я кусаю губы именно для того, чтобы случайно не наблевать на пол, и для того, чтобы не выдать себя. В эту ночь Брагинский почему-то не спит. Изредка ворочается с боку на бок, дышит чересчур шумно и часто и иногда дёргает одеяло. Немного нервно. Совсем каплю, но мне достаточно для полусонного злорадства. Я лежу, не шевелясь и плотно укутавшись в одеяло, и слушаю. Зачастую слух скажет намного больше глаз. В этот раз он говорит мне, что Брагинский встаёт и меряет комнату шагами, изредка как-то напряжённо-натянуто замирая у окна. Мне почему-то хочется встать и расспросить русского о том, что его мучает. Я надеюсь, это его воспоминания. [Я не хочу быть одиноким в этом]. Но я стараюсь вернуть утраченное мастерство контроля, и поэтому вжимаюсь телом в матрац, закутываясь в одеяло плотнее. В какой-то момент я начинаю чувствовать на себе пронзительный взгляд и боязливо ёжусь, поджимая колени к груди. Как бы мне не хотелось это признавать, но… Я боюсь Брагинского. Я ему не доверяю. В темноте же все чувства обостряются до предела. [Доктор, доктор! Срочно нужно лекарство! У больного горячка! Помогите же ему!] А потом… А потом у меня вновь отбирают способность нормально дышать — это Брагинский садится на край кровати и ведёт по моим волосам рукой медленно, задумчиво. Мне кажется это почти сном, но ток, пробирающийся от макушки и до пяток, разубеждает меня в этом. Зачем это? Зачем это всё?! Я плотнее сжимаю веки и переворачиваюсь на другой бок, ведь, если верить людям, сон — лучшее лекарство. От всего.

***

Просыпаюсь я рано и из-за оживлённого шума на нижних этажах. В окно осторожно и пугливо заглядывает солнце, тянет свои пальцы-лучики в комнату, легко касаясь подоконника и спрыгивая на пол, а затем нахально светя прямо мне в глаза. Вставать не хочется совершенно, но во мне постепенно оживают чувства, в частности, любопытство. Почти детское. Я поднимаюсь с постели, одеваюсь в мгновение ока, торопясь спуститься вниз и раздумывая над тем, почему меня вдруг стали интересовать события, происходящие в этой стране, в этом доме. На редкость аппетитные запахи приводят меня на кухню. Я с опаской заглядываю в помещение и тут же сталкиваюсь с хрупким низким Латвией. Тот ойкает, бледнеет и быстро проскакивает мимо, провожаемый моим тяжким взглядом. Я встаю у стены, наблюдая за суетой: старшая сестра этого противного русского, Ольга, раскатывает тесто, умело и с явной любовью к своему делу; Беларусь, обменявшаяся со мной обоюдоострыми взглядами, режет овощи, невесть откуда появившиеся; Латвия и Эстония тщательно протирают посуду, о чём-то тихо беседуя. — О, а вот и наш дражайший гость проснулся! — тихо, с приглушённым смешком произносят у меня над ухом, заставляя рефлекторно шарахнуться в сторону и выставить вперёд руки для защиты. — Что-то ты совсем плох стал, Байльшмидт… — с наигранным сочувствием, скрывающим издёвку, говорит Брагинский (а кто ж ещё, в самом деле). — Иди-ка ты, — шиплю я почти отчаянно, поддаваясь порыву, толкая его плечом и тут же жалея об этом — существо вновь прошибает ток, только немного слабее предыдущего. — И почему все так суетятся? — я всё же перебарываю гордость и произношу вопрос, краем глаза наблюдая за суетой и отходя от Брагинского — близость делает меня слабым. Мельком замечаю чётче обозначившиеся тени на лице Беларуси. Мы оба друг другу не доверяем, а когда я нахожусь рядом с Брагинским, её подозрение и жажда моей смерти лишь усиливаются. Иногда ночью она приходит к нам в комнату и шепчет: «Я смотрю за тобой. Только попробуй что-то сделать брату». Я не знаю, как она угадывает, сплю я или нет, но… эта угроза явно не пустая. Кто знает, что творится в глубинах разума других стран?.. «Действительно, что творится в их мозгах?!» — отчаянно поддакивает что-то внутри меня, когда Брагинский кладёт свои руки мне на плечи, мягко подталкивая к столу. Я сжимаю кулаки до резко выступающих костяшек — мне отчаянно, до первозданного ужаса не нравятся прикосновения русского. Они делают меня слабее, они причиняют мне практически физическую боль. Чертовщина, которая мне не нравится. Жаль, я забыл все молитвы, что могли уберечь меня. — Оль, пристрой этого полумёртвого куда-нибудь, — Брагинский улыбается Ольге мягко, с тёплой, родственной любовью, и мне становится завидно, и мне становится больно. Боль эта хлёсткая, ожесточённая. Эта боль — слово «полумёртвый», произнесённое Брагинским то ли с насмешкой, то ли с какой-то жалостью, то ли с тоской — я не могу разобрать. Как бы мне ни хотелось признавать, как бы ни было противно, обидно, но он… прав. [Почему он всегда прав?!] Фактически я не должен существовать. Моё подобие жизни — странное чудо, подаренное Брагинским Небесами, неожиданно очнувшимися ото сна. Я продолжаю двигаться, дышать, есть и пить, но, по сути, мёртв. Меня забывают, мои земли — совсем не мои, и мой дух уходит из них. Я больше не чувствую себя частью своей страны. Ненавижу это чувство. Оно жжёт оболочку изнутри. Это больно. Это горячо. Это похоже на тысячи острых игл, пронзающих меня раз за разом. Раз за грёбаным разом. И это чувство отрывает меня от реальности. Оно вдвойне отвратительно. Оно в тысячу раз хуже даже Брагинского. Из чернильной жгучей тьмы меня вырывает хлопок по плечу. Я не могу сориентироваться, моргаю глазами, отчаянно пытаясь разогнать чёрные точки и цветные пятна, мельтешащие безустанно, но всё же я успеваю прийти в себя за рекордное время. — Ну что, спустился с небес на землю? — с насмешкой спрашивает Брагинский, однако в его грёбаных глазах я уже без труда читаю грёбаное беспокойство. И на первое место выходит один-единственный вопрос, банальный до ужаса и в такой же степени важный, — почему? — Я и не поднимался на Небеса, придурок! — раздражённо фыркаю я, передёргивая плечами. Брагинский лишь усмехается, опуская голову и скрывая глаза волосами. Всего на мгновение, но этого времени мне достаточно, чтобы облегчённо выдохнуть. Дышать сразу становится как-то легче. — Ещё б ты туда поднялся… — этот шёпот, как мне кажется, слышат все находящиеся здесь, несмотря на звяканье посуды и разговоры. Мне кажется, что всё вокруг замирает на это мгновение. Напряжение вновь наполняет воздух, а тревога, запрятанная глубоко внутри меня, тихо хмыкает. — Только после тебя, Брагинский, — псевдо-любезно скалюсь я. Ольга не выдерживает. — Хватит! — звенит её голос надрывно и тревожно. — Давайте… не будем об этом, — понижает Ремёзова голос, опуская плечи. Тишина надрывает горло в безумном хохоте. Чтобы остановить её хоть как-то, я высокомерно хмыкаю. — Так что там насчёт поручений? — говорю я, а голос ломается, крошится, потому что я не должен этого произносить. Ольга поднимает испуганный взгляд на меня, слабо улыбается и, почти не меняя положения губ, произносит: — Сходи с Ваней в сад, если увидишь цветы, нарви хоть небольшой букетик. Всё-таки праздник сегодня! — При словах «цветы» и «праздник» взгляд Ремёзовой светлеет, становится умиротворённым. Меня же от слов «с Ваней» передёргивает. — Конечно, — соглашаюсь я, но вкладываю в это слово столько яда, сколько вообще возможно. Брагинский почему-то смотрит одобрительно.

***

В саду светло и солнечно, в саду весна. Только вот я не верю этому свету. Не могу, не имею права. Если я поверю, то… мой предпоследний бастион рухнет, и останусь на все эти километры, мили, на все секунды и часы лишь я один. Один против тысячи воспоминаний в лице одного человека. Один против Брагинского. Но это сражение не будет честным. Ведь… внутри у Брагинского что-то большее и многочисленнее, чем одна душа. Брагинский идёт рядом. Его шинель расстёгнута, но шарф плотно облегает шею, и шрамы не видны. Стыдится? Боится? Что случилось? Ведь он уже однажды показал их, так почему сейчас стена разделяет меня и его? Я ловлю себя на страшной (только для меня, видимо) мысли о том, что я хочу иметь связь с Брагинским, что мне интересно наблюдать за ним и слушать его. Я мотаю головой изо всех сил, так, что перед глазами всё начинает плыть, но вот мысли не уходят. Никуда. Они намертво въелись в моё сознание, в моё существо. Я пытаюсь понять, почему же это произошло. И тут же нахожу ответ. [Ответ! Как же! Не ври себе, не ври!] Мне же просто интересно, не правда ли? [Нет. Совсем нет]. — Ты чего? — спрашивает Брагинский. Я же, совсем потерянный, одичалый и больной, спрашиваю в ответ: — Зачем были те объятия? Брагинский улыбается. Светло и солнечно. Именно поэтому я не верю ничему. — Ты всё же часть моей страны. Знаешь, Гил, единство, — пожимает он плечами, задумчиво смотря куда-то за моё плечо. — Не-смей-называть-меня-по-имени, — скороговоркой шепчу я, — и какое, к чертям, единство? Русский щурится на солнце. И я тоже смотрю на него в попытках перестать видеть что-либо. — Самое обыкновенное, Байльшмидт, — отстранённо улыбается Брагинский, машинально достаёт из кармана сигареты, спички… но, вопреки всем моим ожиданиям, вопреки устоявшейся системе, он не начинает курить. Вертит пачку в руках, а затем, мотнув головой, убирает в карман. — Почему? — вырывается у меня удивлённо-заинтересованное, уже привычное. — Не хочу вредить яблоням, — русский кивает в их сторону и смотрит с искренней любовью, будто бы эти три дерева — святыня, семейная реликвия, оставшаяся тут со времён нашего их весёлого детства. — Пошли обратно? Толку тут стоять! — фыркаю я, разворачиваясь на каблуках — этот жест отработан до ста процентов — и направляясь к парадному входу. За спиной остаётся лже-свет. В какой-то момент время идёт слишком быстро, так, что я не успеваю среагировать уже в никому-неизвестно-какой-раз. Ток по пальцам и до сердца. Чрезмерно большая доза тепла для моего организма. Оцепенение. Сенсорная перегрузка. Выбитый с жалобным хрипом воздух. И бесконечно повторяющийся отрезок времени длиною в вечность. — Что чувствуешь, Гил? Его тепло перебило мне колени. — Ничего, чёртов ублюдок, — голос на удивление ровен, — пусти меня, или я перережу тебе глотку, слово Великого! — Гил, не поддавайся панике! Не позволяй твоему склеенному в сотый раз величию вновь раскрошиться. — Байльшмидт, ты не умеешь врать. В его голосе я отчётливо слышу улыбку. Улыбку, игру, желание поглотить без остатка. — А у тебя мозгов нет, — вяло парирую, с ужасом осознавая, что чувствую себя безопаснее всего в его руках. Господа, это конец. [Больной сам загнал себя в могилу]. [Покупайте билеты! Не пропустите это грандиозное представление!] [Обещаем, вам будет крайне весело наблюдать за осознанным самоубийством!]