Сдавайся, Дувр

      — Так что дело не во мне. Дело во всех остальных.       Америка входит вслед за Англией в гостиничный номер, разваливается на крошечном диване, утопает в нём, пинает подлокотник ногами в итальянских кожаных ботинках, ухмыляется расслабленно и самодовольно, словно играющий с канарейкой кот, словно нашедший нефтяную скважину в собственном саду техасец.       — Не дури, — говорит Англия. Но кто из них двоих больший дурак? Просто дурак или тот дурак, который теряет волю и глупеет перед первым? Только одно спасает Англию, спасает приличия: тот факт, что всю правду об этом не узнает никто и никогда. Он шествует к электрическому чайнику. По крайней мере, в этот раз персонал не забыл о чайнике, но Англия всё равно старательно излучает недовольство. Он насыпает немного заварки.       — Ой, да брось ты, Англия, — говорит Америка, утомлённо махая рукой. — Все говорят, я же слышал. Не знаю, почему люди считают, что я ничего не слышу, когда я стою буквально рядом с ними. Тысяча шестьдесят шестой, значит? Боже, вот ты старый. Я тогда ещё не родился.       — Не так уж давно, — говорит Англия. После этих слов он бы ещё пригубил чего-нибудь для пущего эффекта, но чай не готов, так что приходится ждать. Тем не менее, Англия чувствует, что атмосфера несколько переменилась. — Ты ревнуешь?       Америка фыркает — не аристократично усмехается, а хрюкает носом, прямо как свинья. Англия находит это абсолютно очаровательным.       — Что, нет? — нажимает он и оборачивается, чтобы посмотреть на Америку. Тот уже розовый и заливается краской ещё сильнее, улыбка теперь совсем другая.       — Нет же, блин, — говорит Америка. Он сбрасывает обувь и прижимает колени к груди, обнимая их. — Это был Франция, верно? Норманны. Нормандия. Я был там. Есть какая-то приятная справедливость в том, что они были последними, кто завоевал тебя, а мы пришли к ним на помощь спустя девять веков.       Вода в чайнике кипит, и Англия вздыхает.       — Я бывал там и прежде. Прошу тебя помнить, что история не вращается вокруг твоего присутствия. И единственная причина, по которой норманны преуспели, заключается в том, что мне одновременно приходилось отбиваться от Норвегии.       Ужасные тогда были бои, сутки напролёт проходили без сна. Он снова испытывает желание выпить что-нибудь покрепче чая, и на сей раз уже не просто для эффекта.       — Норвегия и Франция? Одновременно? Твою налево! Да ты… кобель, вот ты кто.       Англия исподтишка посмеивается, чувствуя себя Шерлоком Холмсом; он практически слышит в голосе Америки ревнивое бухтение. Чай уже заварился, и Англия проводит пальцами по стеклянной крышке деревянного стола, воображая вместо неё кожу Америки, эту нежную кожу живота, сгиба бедра, ох, он дотронется до неё этой ночью, будет ласкать с таким благоговением, что Америка забудет обо всех вторжениях и чужих намёках, стоя на коленях с членом в заднице.       Англия касается губ прохладным кончиком пальца. Америка заслуживает каждую секунду мучений, которые способен причинить ему Англия; Господь знает, сколько мучений Англия вынес по его милости за несколько веков.       — А знаешь, Испания недавно предлагал мне… как же он выразился? Пришвартоваться в Портсмуте. Он пытался зажать меня в углу коридора во время перерыва.       Америка отрывисто выдыхает, похоже на шипение яйца, жарящегося на капоте кадиллака в пустыне днём.       — Сукин он сын, — говорит Америка.       Англия наливает чай, разбавляет молоком из мини-холодильника, чтобы охладить, и потягивает его, смотря на Америку поверх ободка чашки.       — Я отверг его. Силой. Отверг их всех. Но ведь они едва ли знают о…       — О нас, — заканчивает Америка. — Хм. Я им покажу. — Под взглядом Англии он фыркает снова. — Обещаю, что не буду им ничего говорить, но, серьёзно, не понимаю, почему я — охренеть, какая тайна для всего мира.       — Ты понятия не имеешь о такте, а без него скрытность невозможна.       — Тебя послушать, так я не имею понятия ни о чём вообще.       Англия не хочет спорить, хотя стоило бы.       Америка продолжает:       — Раз дело не только во мне, то можно поиметь тебя?       Англия выплёвывает чай прямо на замечательный ковёр и удивляется, почему его колени выбрали именно этот момент, чтобы ослабеть. Видимо, всему виной те страны, которые остались после собрания на обед и там болтали о членах, о жизненно важных регионах и о том, кто кому и что вставлял. Хотя Бельгия и Венгрия превзошли всех.       Однако это ещё не означает, что Англия хочет переложить тот совершенно особый том с полки «Фантазии» на полку «Основано на реальных событиях». Всё хорошо и так, как оно есть. Кажется.       — Я же не давал тебе причин жаловаться? — хрипит Англия, хотя, может, и было что-то… С Америкой никогда не знаешь наверняка. Что же могло подвести его к этой мысли?       — Нет, чувак, конечно нет. Я просто хочу, ну. Ха. Выразить с… — Америка останавливается и отводит взгляд в сторону. — Себя.       Англия снова твёрдо стоит на ногах: он намерен выиграть спор, как всегда. Он говорит себе, что ни капли не разочарован.       — Ты и так достаточно выражаешь себя, Америка.       Но заметил ли что-нибудь Америка — обыкновенно рассеянный, как Уотсон в свои лучшие годы? Его глаза сощурены, тонкие руки и ноги напряжены, он уже не растекается на подушках, а садится.       — Я сделаю всё хорошо. Обещаю.       — Уже это слышал.       — Нет, серьёзно. Ты просто не доверяешь мне, так? Но ты должен. Я ж кремень просто.       Америка вскидывает бёдра, и это так вульгарно и так грациозно, что мозг и член Англии расходятся во мнении, возможно ли возбудиться от такой нелепости (итоговый ответ: да).       И всё-таки не… Америка неимоверно силён и едва умеет сдерживаться. Скорее всего, он разорвёт Англию надвое, но почему бы не попробовать насладиться процессом?       Англия решает, что лучше всего ответить прямо.       — Ты как бык на рынке. Никакой тактичности.       — Быки? Ты до сих пор думаешь об Испании, да? — говорит Америка и не встаёт, а, скорее, соскальзывает с дивана. Он до блеска протрёт свои брюки, если и дальше будет ползти по ковру на коленях вот так. — И говори что хочешь, но я скажу Испании, что круиз «Карнавал» разгромит его рыболовный флот в пух и прах ещё до того, как он только решит повернуть севернее Бискайского залива. — Он зальёт ширинку Англии слюной, если и дальше будет терзать молнию зубами вот так.       — Ты знаешь, где находится Бискайский залив? — говорит Англия слабо и невнятно, ставит чашку на стол, пальцы Америки крепко стискивают его ягодицы, Англия расслабляет их, но снова напрягает, когда язык Америки — явный победитель в споре, кстати — начинает кругами вылизывать его член.       Англия запрокидывает голову и с интересом изучает узор на потолке, петли и завитки, сплошь изгибы — а язык Америки выводит вдоль его члена линии, жёстко и резко. Становится неприятно, когда Америка ненадолго отстраняется, чтобы снять очки и пробормотать:       — Чувак, в прошлый раз ты аж забрызгал их, и я сказал бы тебе дрочить почаще, но знаю же, что сегодня раза два точно было, старый ты извращенец, — однако последнее слово он произносит, закатывая крайнюю плоть и прижимая её губами.       — Три, — отвечает Англия. Он скользит кончиками пальцев по закрытым векам Америки, зарывается в его волосы, пока Америка сосёт в отличном ритме. Англия позволяет себе откинуться навстречу сжимающим его задницу рукам Америки, а Америка буквально трахает его членом свой рот. Должно быть, и впрямь сильно ревнует.       Англия совсем дуреет, мысли парят в небесах, пах пульсирует лёгкими тёплыми волнами, одна за другой, всё жарче и жарче.       Америка убирает одну руку и скоро возвращает со смазкой на среднем пальце. Ново для Америки, но Англия решает довериться хитрому пальцу и вопросительному хмыканью Америки и слегка расставляет ноги, чтобы Америка попробовал дотронуться до него там.       Англия гладит Америку по волосам; его Америка такой неуклюже умный, тычется в его задницу так, словно ищет там кнопку, и это вызывает вспышки удовольствия. Яйца Англии лежат на ладони Америки, поджимаются и так сильно тяжелеют от сводящих с ума прикосновений, что Англии хочется опуститься на пол, прижать Америку к себе…       Быть с ним вечно, не отпускать больше никогда. Плевать на всё, Америка — его награда за столетия боли, и он будет беречь эту награду подобно скупцу, запрёт на замок и проглотит ключ, ни единой душе не…       — Ах! Ах… там, милый, — стонет он, почти мелодично, и кончает. Америка морщит лоб, вздрагивает, но проглатывает всё, умный парень, закашливается и продолжает сосать, даже когда это уже становится неприятным.       Англия опускается на колени — неуклюже из-за приспущенных брюк, но он слишком оглушён, чтобы замечать. Он хочет целовать набежавшие от кашля слёзы Америки, целовать его покрасневшие раздражённые губы, перепачканный спермой рот. Америка податливо отвечает на поцелуй и крепко обнимает Англию, без сомнения, пачкая смазкой его очень дорогой костюм.       Спустя некоторое время Англия отстраняется, чтобы снять с Америки пиджак. Пальцы не слушаются, пуговицы то и дело выскальзывают. Америка виснет на плечах Англии и наблюдает.       — Так что, можно? — спрашивает он, и радостное самодовольство в его голосе не ускользает от дедукции Шерлока Холмса.       — Подхалим, — негодует Англия, но он беззащитен перед этой улыбкой, и при мысли о том, как Америка будет его трахать, тело вновь охватывает возбуждение. — Да.       — Ха-ха!       — Но! — Англия поднимает палец перед носом Америки, призывая к терпению. Впрочем, он и сам не собирается тянуть долго. — Я оставляю за собой право давать указания, говорить, когда ты невнимателен, а также…       — Нельзя контролировать вторжение, чувак, — смеётся Америка и снова неприлично толкается бёдрами.       Англия закатывает глаза.       — И обходись без этих глупых аллегорий, тебе прекрасно известно, что подобное никак не связано с сексуальными отношениями, просто… Так случилось, что прошло много времени с тех пор, как я доверял… С тех пор, как я хотел усту… О, не обращай внимания.       — Я постараюсь, — говорит Америка и начинает срывать с себя одежду. — Доверься мне.       — Очень хорошо, — говорит Англия, сохраняя рассудительность. Ему приходится шлёпнуть Америку по рукам, чтобы раздеться самому, а потом шлёпнуть ещё раз, когда Америка пытается отнести его к кровати. Ей-богу, даже охрана в международном аэропорту ДФК лапает его меньше.       Англия также намерен сохранять контроль, если можно, поэтому самостоятельно забирается на кровать и ложится, согнув колени, словно девица в первую брачную ночь. Может, это намёк? Прошло так много времени.       Америка наклоняет голову и мотает ей, как щенок. С воплем «У-и-и-и-и-и-и!» он разбегается, прыгает на кровать — член шлёпает между ног, — и начинает скакать по ней, да ещё и лыбится так, как будто это не он только что едва не угодил коленом Англии в пах.       Англия толкает его в грудь.       — Я уже потерял терпение.       — B-52 в твоём воздушном пространстве, — говорит Америка.       — Прекрати, — говорит Англия.       — Готовься к вторжению, Англия!       Не успевает Англия повторить: «Прекрати», — как Америка целует его, сосредоточенно и медленно, куда медленнее, чем Англия ожидает, и рука Англии на груди Америки расслабляется, кончиками пальцев он начинает ласкать его рёбра. Америка отвечает тихим «м-м-м» и отстраняется, чтобы сесть на пятки, в его улыбке и внимательном взгляде нет иронии, и это так на него непохоже, что ранимое сердце Англии готово вот-вот растаять. Может быть, уже растаяло.       Во всяком случае, Америка не разоблачает то, что уже разоблачено. Он берёт тюбик смазки, лежащий у головы Англии — должно быть, положил его туда, когда прыгал.       — Операция «Морской лев-два», — говорит он и, кажется, едва сдерживает хихиканье, нанося на пальцы изрядное количество лубриканта. — Нужно смазать скалы Дувра получше, если я хочу достичь успеха там, где не смог Германия.       Англия вздыхает и спрашивает себя, как это он до сих пор умудрился не прибить Америку, дурак он или нет.       — Ты осознаёшь, что я всё ещё могу передумать? Или просто пристрелить тебя.       — Ой, да ладно тебе, Англия, — говорит Америка, опуская руку со смазкой по направлению к его заднице. К чести Америки, он целует Англию снова, одновременно касаясь… нет, в этот раз он действительно проникает пальцем внутрь и двигает им, понемногу растягивая мышцы. Поцелуи — это, конечно, не больно, и Англии нравятся волосы Америки, нравится приглаживать непокорные пряди, поэтому он зарывается в них пальцами и старается дышать глубоко. Невозможно одурачить своё сердце или тело, притворяясь, будто он этого не хочет, ведь на самом деле хочет, так что можно получить удовольствие. Вскоре он уже более чем расслаблен, выгибает бёдра, подаётся навстречу пальцу Америки и пыхтит в его рот.       — Боже, Англия, — говорит Америка. Это второй раз всего за несколько минут, когда он произносит имя Англии — таким тоном, к которому Англия не привык.       — Давай уже, — отвечает он.       — Хм-м, — Америка трясёт головой, словно приходя в себя. — Пора военному кораблю прорываться в док?       Он вытаскивает палец, обхватывает ладонью собственный член, размазывая по нему смазку, и вздрагивает. Англия должен чувствовать самодовольство, потому что боль и наслаждение неразрывно связаны и скоро он это докажет, но вместо этого у него чуть-чуть заходится сердце; у Америки стоит уже довольно долго, а он неожиданно сдержан.       Тем не менее, Англия не может не ответить в отместку за глупость.       — Ты посылаешь всего-навсего шхуну навстречу всей мощи флота её Величества?       — Что? Это атомная субмарина любви, чувак. Это… «Морской волк», и он уже спешит в Сюррей, если ты понимаешь, о чём я.       Англия силится не рассмеяться и в итоге просто задыхается, то ли потому что слюной давится, то ли потому что сердце бьётся слишком быстро, а Америка тем временем начинает перекладывать их руки и ноги — и свои собственные, и Англии (за него). Сдержан? Вздор; похоже, Америка хочет, чтобы Англия завязался в узел, как йог, заведя правую лодыжку себе за шею. Англия решает, что девичья поза никуда не годится, только внушает Америке неверное представление.       — Подожди-ка… — говорит Англия и пинает его ногами в плечи так, что Америка падает обратно на одеяло. Распутавшись, Англия поднимает руки, чтобы нашарить за собой изголовье. Крепко вцепляется в него, подтягивается и запрокидывает ноги вверх, почти задевая ступнями стену. Поза ужасно уязвимая, но он сам её выбрал и она открывает наилучший доступ, так Америка сможет его наконец поиметь, и к чёрту всё.       — Вот. Конечно, мне нужна твоя помощь, чтобы удерживаться в таком положении…       Америка ползёт выше и просовывает голову между дрожащих бёдер Англии, глядя на него широко распахнутыми глазами.       — Вот ты кобель. Я даже не знал, что ты так можешь. Я не уверен, что сам бы так смог, — говорит он. Наверное, благоговейный трепет умеряет его торопливость, потому что теперь он снова ласковый; его плечи прижимаются к бёдрам Англии, но не давят, он скользит нежной рукой к паху Англии и легонько щёлкает по яичкам. — Сейчас у тебя опять почти что стояло. Надеюсь, тебя возбудит день «Д» наоборот.       — Да боже ты мой, — говорит Англия.       — Ладно-ладно. Я только хотел сказать, что это трах по любви — ничего общего со вторжениями, исключительно забота.       Англия стискивает зубы, потому что ответ только поощрит дурака пикироваться дальше. Пальцы снова ласково обводят его вход, дурак явно задерживает дыхание — и подаётся вперёд, направляя член в беззащитное тело Англии. Тело протестующе напрягается: оно очень любит пальцы Америки, но насчёт «Морского волка» всё-таки не уверено. Америка шепчет «Давай, давай» таким тоном, словно боится, что чего-то может не произойти. Англия старается дышать глубоко и медленно, выводит пальцами круги на деревянном изголовье — так, как он собирался гладить кожу Америки. И собирается.       С каждым выдохом Америка проталкивает член всё глубже, и вскоре Англия чувствует заполненность и жжение, колени снова слабеют, но опереться не на что, кроме как на потные плечи Америки — унизительно. Когда изголовье уже вот-вот разлетится в щепки под пальцами Англии, Америка вздыхает, наклоняется и звонко целует Англию в нос.       — Да, непросто было. Охренеть, ты такой узкий. Боже, — его голос дрожит, как и ноги Англии.       — А чего ты ожидал? — шепчет Англия. Ему нравится этот глупый поцелуй в нос. Нравится ревность Америки, нравится быть в центре его внимания.       — Надеюсь, мне не придётся терпеть тысячу лет до следующего раза.       — Полагаю, мне нечего на это ответить, — признаёт Англия.       Глаза Америки блестят, блестят его лицо и губы, когда он толкается вперёд — ах! — и целует Англию в рот. Как же хорошо, что они одновременно и такие похожие, и такие разные; по крайней мере, их общение не однообразно.       Англия обнаруживает, что, по сути, йога ему по плечу, и опускает копчик, привыкая к ощущению, что кто-то внутри него, узнавая это ощущение заново. Это Америка, и Англия рад и радуется всё больше и больше, что трах с ним — по любви, и не имеет ничего общего со вторжениями.       Америка чуть стонет и говорит Англии в губы:       — Я могу двигаться?       — Эгоист, — отвечает Англия и, ухватившись за изголовье, резко поднимает задницу, так что Америка входит в него до конца.       — У-ух, — произносит Америка, чуть-чуть отстраняется и потом входит снова, начинает толкаться — очень неторопливо, так покачивается медленный поезд, идущий в Хэмптон. Он крепко, с усилием закрывает глаза. А Англия держит глаза открытыми, смотрит с жадностью, потому что любит разглядывать Америку во время секса, и неважно, кто из них сверху.       Он разглядывает растрепавшиеся волосы Америки, ресницы, которых обычно не видно за очками, перекатывающиеся грудные мышцы, руку, упёршуюся в диван рядом с его головой. Америка впивается пальцами в простынь, стискивает её. Вскоре он приноравливается и продолжает мягко двигаться. Болезненное жжение растянутых мышц перерастает в куда более приятный жар, от которого сбивается дыхание и суматошно колотится сердце.       — Хорошо-хорошо, — шепчет Англия. Грозился же он командовать, как-никак.       — Ха… ха, — самодовольно отвечает Америка. Приободрённый, он ускоряет темп. Англия так любит наблюдать за движениями его бёдер, но сейчас едва их видит, чёрт подери. Зато чувствует. Жар пульсирует в животе, внутри всё сжимается в мучительном томлении.       Америка давит на него так, как будто знает, его потная ладонь лежит на потном животе Англии, мышцы Англии подёргиваются под ней, боже, всё тело дрожит. Член твердеет.       — Ха… ах, — Америка смеётся снова и пару раз толкается быстро и резко, макушка Англии бьётся об изголовье. — Ой, — говорит Америка и сбивается с ритма. Тяжело дыша, он вздрагивает и останавливается, член выскальзывает наружу.       — Ай, чёрт, — теперь, отвлекшись от движений Америки, Англия внезапно чувствует, как ноют его связки. Он опускает одну ногу, и его охватывает облегчение.       — Кажется, это было больно, — говорит Америка. Он снова неуклюже умный: повозившись, кладёт ноги Англии себе на локти.       — Было. Ах, — произносит Англия, когда Америка поднимает его задницу и входит. Англия и хотел бы пожаловаться, что чувствует себя каким-то вертолётным грузом, но ощущения потрясающие, член Америки снова и снова задевает внутри него места, о которых сам Англия давно забыл. Он забывает держаться за изголовье, просто кладёт руки вдоль тела, закрывает глаза и позволяет себе купаться в удовольствии.       Он чувствует всё: сильные толчки, скользкие от пота пальцы Америки, стискивающие его колени. Он слышит всё: мерные шлепки яиц Америки по заднице, его тяжёлое дыхание.       В самом деле, Америка очень хорош, он удерживает достаточно быстрый ритм, но не спешит. Долгие минуты идут одна за другой, и Англия поощряет Америку лаконичными «да-да, там» и «ох». Сам Англия может продержаться ещё долго, поэтому он намерен подбадривать Америку, чтобы он только не останавливался.       — Ха! Я прямо как — ха! — Франция, веду армию вторжения по «Чаннелу», — пыхтит Америка.       — Иисусе, — снова вздыхает Англия.       — У тебя же не упало от этого, правда? Ты старый — ах! — извращенец.       Англия закрывает лицо ладонью и досадливо стонет. Америка продолжает:       — Как горячо. Ты горячий. Ха. Ракета нагревается в бомбоубежище, ха… Она вот-вот взорвётся…       — Ну ты! — С Англии довольно. Он вырывается из влажных рук Америки, сжимающих его колени. Америка теряет равновесие и падает лицом вниз.       — Эй!       — Иди сюда, — говорит Англия, позволяя себе усмешку. Америка выглядит сбитым с толку, но он это заслужил. Англия тянется к нему, так что они оказываются нос к носу. — Моё бомбоубежище однажды выдержало семьдесят шесть ночей этого дерьма, знаешь.       Глаза Америки снова широко распахиваются, как будто он представляет член Германии в…       — Правда?       Англия хлопает его по плечу.       — Ты даже не в состоянии поддержать свою собственную игру в воображаемом мире кошмарных аллегорий.       — Чёрт.       — Угу.       Англия снова сжимает бёдрами талию Америки и скрещивает лодыжки за его спиной. Это самая привычная и излюбленная поза Англии, когда их роли меняются: лицом к лицу и близко. А ещё удобно касаться, где захочется.       Англия легко дотрагивается губами губ Америки — тот удивлён — и чувствует, как вспыхивает лицо. Сентиментальный он старик. Следующими словами он прикрывает брешь в своей защитной броне.       — Давай. Не нежничай и попробуй продержаться как можно дольше. Посмотрим, на сколько тебя хватит.       Америка — спортсмен и борец. Отказаться от вызова для него — всё равно, что для Англии отказаться от чая. Он берёт себя в руки и снова направляет член в Англию, вздрагивая и шипя.       — Чека у этой гранаты уже сорвана, чувак, но я тебе ещё покажу.       Милый мальчик неимоверно силён и контролирует себя лучше, чем ожидает Англия. Он трахает Англию не пару минут, а гораздо дольше. Так глупо, так хорошо, так близко — настолько близко, что пот с бровей Америки капает на губы Англии, и Англия возвращает Америке поцелуй с привкусом соли. Настолько, что Англия кожей чувствует сосредоточенное сопение Америки, чувствует каждый дюйм его члена внутри. Америка толкается всё глубже, быстрее, жёстче, с силой давя на сверхчувствительную простату. Но Англия хочет ещё быстрее и ещё жёстче, он впивается пальцами в бёдра Америки. Оргазм уже близко — из тех, что зарождаются глубоко внутри и рвутся наружу…       И тут Америка вскрикивает:       — О боже, Англия… Ба-бах! — коротко толкается раз, другой, и кончает. Англия стонет, потому что ему осталось чуть-чуть, а он так хочет кончить с членом Америки внутри. Поэтому он торопливо просовывает руку между их телами и дрочит себе быстро и сильно. Он целует тяжело дышащего Америку в открытый рот, чтобы показать, что всё в порядке; рука такая потная, что жжётся.       У Америки ошеломлённый вид, но он тоже опускает руку. Их ладони сталкиваются, пальцы обвивают член Англии, два ритма сливаются в один, и это нечто такое, чего Англия никогда прежде не ощущал, нечто совершенно новое в его вечной жизни. Это больше, чем просто хорошо, и он кончает, выплёскиваясь на их переплетённые пальцы.       Америка задыхается и пытается рухнуть в изнеможении, поэтому Англия перекатывается на него сверху и целует — жёстко, шумно, влажно, вдыхая воздух в его лёгкие.       — Начинаю к этому привыкать, — говорит Америка, его дыхание уже почти ровное.       — Хм-м.       Так Англия говорит «спасибо» и «я люблю тебя», потому что произносить это вслух очень сложно. Окончательно. Уязвимо. И он целует Америку снова, потому что секс есть секс, всё это очень здорово, но всё-таки поцелуи — самая сокровенная и милая на свете вещь.       Оклеймавшись, Америка порывается вернуть себе преимущество.       — Так что там насчёт тактичности? — спрашивает он.       Секс был совершенно потрясающим, но Англия притворяется, что задумался.       — Хм-м. Что ж, ты выразил себя, — говорит он.       — Эй-эй-эй. Так я могу теперь сказать Испании, что Портсмут закрыт на ремонт?       Англия в курсе, что вообще-то должен злиться, но внезапно кое-что вспоминает, и у него вырывается смешок. Он пытается сжать губы, чтобы сдержаться, и поневоле фыркает — без сомнения, как свинья.       — Серьёзно, Америка? — наконец справляется он с собой. — Атомная субмарина любви?       Америка поигрывает бровями.       — Запускает ракеты атомной страсти.       Англия скатывается с Америки и утыкается в подушку. Похоронив смех на глубине шести метров и кое-как восстановив достоинство, он снова поднимает лицо.       — Что ж, пора тебе возвращать её в сухой док. Потому что сейчас я выпью чая и трахну тебя. И это будет ещё глупее.       Америка приподнимается на локте. Судя по выражению лица, явно не имеет ничего против.       — Только если ты скажешь мне, кто ещё предлагал в тебя вторгнуться. — В ответ на взгляд Англии он расширяет глаза. — Если не скажешь, то я буду просто спрашивать всех подряд, а мои вопросы могут вызвать у людей другие вопросы, и тогда я не гарантирую, что не пообещаю надрать им задницы.       — Шантажист, — говорит Англия. А потом: — Хорошо. Но сначала я выпью чашечку чая.       — Если только ты не хочешь, чтобы они… — говорит Америка.       Англия качает головой.       — Нет.       Америка улыбается.       — Хорошо. Потому что я хочу только…       Он делает паузу, сердце Англии замирает.       — Сказать им, чтобы они отвалили, — заканчивает Америка.       Сердце Англии снова начинает биться. Англия бы расстроился, что надеялся — боялся — впустую, но даже дурак сумеет прочесть свой же язык тела у другого.       — Что мне с тобой делать, Уотсон? — спрашивает он.       Америка морщит лоб.       — Забудь. Чаю? — говорит Англия и поигрывает с прядкой Америки — той, что невозможно пригладить.