Сияние

Первый день Небо кровило закатом, воздух всё ещё дрожал от чуть остывшего зноя, щекоча ноздри терпким запахом спелых фруктов и речной свежести, а где-то вдалеке кудахтала курица да шелестели деревья. До ужина оставался час, и Флавиус по обыкновению дремал возле своей хижины, лёжа на старом самодельном гамаке и пожёвывая безвкусную соломинку, как вдруг уловил возбуждённый крик и приближающийся топот: – У нас новенькая! Новенькая, слышишь? Бегом! Флавиус распахнул веки и, зажмурившись от яркого света, резко встал, за что спина наказала его болью в пояснице, а суставы – хрустом. Для человека его лет такая активность всегда чревата, но Флавиус, даже не поморщившись, стремительно опёрся на посох и заковылял так быстро, как мог. С каждой секундой затуманенное дремотой сознание прояснялось, а сердце, и без того потрёпанное, всё сильнее лупило по грудной клетке от нараставшего волнения и беспокойства. Ведь если он не ослышался… Если не ослышался, то… – Где она? – громко спросил он хриплым ото сна голосом, едва завидев раскрасневшееся небритое лицо Джека – заядлого выпивохи и обладателя самого большого живота, который Флавиусу когда-либо доводилось видеть. – Возле Арки, где ж ещё! С ней малыш Регги и док, – нетерпеливо ответил Джек, приноровившись к походке Флавиуса, после чего хлебнул из фляги и так повёл рукой, что огневиски расплескалось на уже и так щедро разукрашенную пятнами майку: – Строптивая девка, я тебе скажу, эта новенькая! Но… Флавиус уже его не слушал – лишь с небывалой для восьмидесятилетнего старика прытью поднимался по крутой пыльной тропинке, минуя заросли ветвистых тропических деревьев, что простирались справа, и Мёртвый лес с обуглившимися, голыми кронами, скорбно застывшими слева – на земле, где никогда не прорастало и травинки. Во рту пересохло, по лбу уже катились капельки пота, и в какой-то миг Флавиуса охватила паника: что если Регулусу и Джонатану не удалось спасти девчонку? Что если им всем снова суждено застрять на этом острове в той же компании, что и двадцать лет назад, не имея никакой возможности узнать: как там – в мире живых? Что если вместо этого им придётся просто повязать новую ленту на дерево памяти и попробовать существовать с мыслью, что они в очередной раз не успели? – Отпустите меня! Отпустите! – было первым, что донеслось до Флавиуса, когда, задыхаясь от одышки, он наконец взобрался на холм и увидел её – худую взлохмаченную брюнетку, вырывавшуюся из рук Регулуса. – Чтобы ты бросилась обратно, идиотка? – ещё крепче сжимая запястья и почти выворачивая руки, зло отвечал ей тот, в то время как Джонатан суетился рядом и пытался заставить девчонку выпить успокаивающую настойку. – Пожалуйста, мисс, откройте рот, – дрожащим голосом говорил он, и было очевидно: Джонатан и сам настолько взволнован, что его трясущиеся пальцы так и норовили отпустить скорлупу кокоса, тем самым обогатив траву под ногами совершенно ненужной ей влагой. – Я и не собиралась! – уже начала брыкаться девчонка, мотая головой. – Я просто…. Просто должна выбраться отсюда! Меня ждут Гарри и Рон… Меня… Я же не умерла! Я не могу умереть! – Как точно подмечено, не находишь? – мрачно хмыкнул Джек где-то над ухом Флавиуса в ответ на её последнюю фразу, и только это заставило того выйти из временного оцепенения. –Эй! – грубовато крикнул он, пытаясь привлечь внимание девчонки. – Мисс! Он почти доковылял до неё, когда она всё-таки подняла на него полубезумный взгляд. – Извольте вам кое-что сразу разъяснить, – торопливо начал Флавиус, воспользовавшись её краткосрочным молчанием. – Нет, вы не мертвы, но и не сказать, что живы в привычном смысле этого слова. Да, вы не должны входить обратно в Арку, если не хотите умереть по-настоящему. Возможно, вы не собирались бросаться туда, однако вы сейчас немного не в себе. Так что, пожалуйста, выпейте зелье, после чего Рег вас отпустит. – Ты в своём уме?! Она же ринется обратно! Посмотри на неё: очередная истеричка, – откликнулся тот, бросив раздражённый взгляд на девчонку. – Замолчи, – быстро глянул на него Флавиус, нахмурившись, и положил испещрённые бороздами морщин и выступающими венами руки девчонке на плечи. – Как тебя зовут? Девчонка тяжело дышала и часто моргала, словно силясь осознать смысл услышанного. – Гермиона, – в конце концов ответила она, перестав сопротивляться, после чего чуть более настойчиво повторила: – Меня зовут Гермиона Грейнджер. И если бы я хотела ринуться обратно, то сделала бы это ещё в первый раз, до того как меня поймал этот… этот грубиян, – она косо посмотрела на Регулуса и опять попыталась выдернуть руку, – так что пусть он сначала меня отпустит. Сейчас же. Флавиус посмотрел на рассерженное лицо Регулуса, тот в свою очередь заявил, расширив глаза: – Ни за что! Я едва успел её схватить, когда она намеревалась шагнуть вперёд! – Я просто стояла на месте, когда ты повалил меня на землю и начал выламывать руки! – горячо возразила Гермиона и, дёрнувшись, едва не выбила локтём скорлупу с зельем из рук Джонатана, который по-прежнему неуклюже топтался рядом. – Ради твоей же безопасности, куколка! – в тон ей произнёс Регулус, выворачивая руки так, что Гермиона была вынуждена склониться к земле. – Так ведь она правда просто стояла! Я проснулся как раз в миг, когда она вывалилась из Арки, а потом смотрю: бежит обратно. Ну, как делают все. А потом раз – и остановилась! Сама остановилась в полуметре, представляете? И ещё говорит такая: «Нет, нельзя». Прикиньте, а? – вклинился в беседу мгновенно протрезвевший Джек, который смотрел на Гермиону с восхищением. – Ну а потом наш Регги подоспел, ну и вот... – Заткнись, – жестко оборвал Флавиус, а затем решительно взглянул на Регулуса. – А ты отпусти её. Она не убежит. На лице Регулуса заходили желваки, а зубы были стиснуты так, будто сдерживали слова, которые вряд ли Флавиусу бы понравились. – Отпускай! – прикрикнул на него тот, и Регулус резко оттолкнул от себя Гермиону, шагнув назад. – Ну и чёрт с ней! Если станет одной истеричкой меньше, я сильно не расстроюсь, – выплюнул он, после чего неприязненно взглянул на сидевшую на траве Гермиону, а потом, отвернувшись, стремительно зашагал прочь. Флавиус уже был готов к тому, что девчонка заплачет или в самом деле закатит истерику, но она, наоборот, как-то странно притихла. – Эй, – осторожно позвал он её, сетуя на несдержанность Блэка, которая могла сделать всё только хуже. – Ты в порядке? Услышав его слова, Гермиона медленно подняла лицо и, пронзительно посмотрев ему в глаза, задала вопрос так, словно от ответа зависела её жизнь: – Я смогу выбраться отсюда? И в эту секунду Флавиус почему-то вспомнил слова Джека: «Она сама остановилась в полуметре от Арки, представляете? Сама», а затем почувствовал, что не может не ответить. Не может ответить иначе… – Да, – тихо сказал он, ошеломлённый внезапной уверенностью: он действительно говорит правду. Флавиус облизнул пересохшие губы, бросил быстрый взгляд на удалявшуюся спину Регулуса, а затем вновь твёрдо посмотрел на Гермиону. И когда она слабо улыбнулась в ответ, Флавиус понял: он не ошибся. Похоже, момент, которого он ждал несколько сотен лет, настал. И Флавиус ещё раз повторил скорее себе, чем ей: – Теперь я уверен, Гермиона. День второй Гермиона проснулась задолго до того, как решилась открыть глаза. Отчаянно хотелось верить, что произошедшее накануне не более чем кошмарный сон, но эти запахи: дерево, пыль и свежесть тропического утра,  которые она не спеша вдыхала, эти ощущения на коже: твёрдость кушетки и шершавая поверхность пальмовых листьев, которые были её постелью,  эти звуки: приглушённые голоса и едва слышный монотонный стук, как будто что-то усердно толкли в ступке,  всё это убеждало, что вчера она действительно оказалась по ту сторону Арки. Горько и смешно, особенно если учесть, что во время изучения этого артефакта Гермиона сама всех убеждала быть предельно осторожными, а тут вот – не убереглась. Сказать по правде, всё произошло так быстро, что она и опомниться не успела, как уже летела сквозь ярко-оранжевый тоннель навстречу огромному белому шару, попав в который, потеряла сознание, а когда очнулась – лежала на траве в неизвестном месте. А ведь Гермиона всего лишь хотела подойти поближе, хотела взять на пробу маленькую частицу плазмы, чтобы изучить её состав, о чём и говорила Гарри, который насторожённо следил за ней и был так напряжён, будто она могла по своей воле шагнуть в Арку. «Возможно, у нас получится вернуть Сириуса, Гарри», – успокаивала его Гермиона и тянулась волшебными щипцами к сменявшей цвета подобно хамелеону поверхности. «Разве не ради этого мы всё затеяли?» – говорила она, зачарованно наблюдая, как ей удаётся захватить плазму, которая сначала податливо потянулась белёсой змейкой прямо в колбу, а потом… Потом утащила обратно и щипцы, и саму Гермиону. – Дура, – еле слышно прошептала она, закрыв лицо ладонями и ощущая влагу в уголках глаз. – Какая же ты дура! – Не стоит корить себя, – донёсся до неё мягкий голос, и Гермиона тут же села, едва не подпрыгнув от неожиданности. Повернувшись на звук, она увидела спокойное лицо темнокожего старика, который вчера представился как Флавиус, и уложил её – измотанную и клевавшую носом благодаря успокоительной настойке  на кушетку, где Гермиона в ту же секунду и заснула. У него были короткие вьющиеся волосы, тронутые сединой, большой нос с маленькими пигментными пятнами, походившими на веснушки, и самые добрые на свете глаза. Справа от Флавиуса стояла невысокая молодая женщина лет тридцати, которая, встретившись с Гермионой взглядом, робко улыбнулась, а затем, опустив голову, угловато развернулась и стремительно вышла из хижины. – Это Элен, жена Джонатана, – пояснил Флавиус. – Она редко говорит, но поверь: она рада, что с тобой всё в порядке. Гермиона слабо кивнула, а затем осмотрелась: рядом – неказистая тумбочка из тростника, на которой покоились: маленькое зеркало, деревянная расчёска и половинка кокосовой скорлупы, наполненная душистым отваром; чуть поодаль – большой ящик с горой каких-то вещей, выглядывавших из него, а почти у самого выхода – плетёное кресло, в котором сидел Флавиус, с подлокотниками разной высоты и неровной спинкой. Всё было сделано вручную, о чём свидетельствовали небрежность работы мастера и использование подручных материалов вроде рубашки, разорванной на лоскуты, которые скрепляли отдельные детали кресла, или же пальмовых листьев, служивших своего рода крышкой ящика и матрасом для Гермионы. – Где мы? – наконец спросила она, остановившись взглядом на лице Флавиуса. – Я не знаю, как называется это место, но мы совершенно точно не в мире живых, – медленно наклонившись вперёд, отозвался тот и облокотился на колени, сцепив длинные пальцы в замок перед собой. – Хотя и не в мире мёртвых, как я полагаю. – А вы… Давно вы здесь? – свесила ноги с кушетки Гермиона. Флавиус горько усмехнулся и слегка покачал головой. – Не уверен, что ответ тебе понравится. Гермиона пытливо всматривалась в его ещё не старое, но всё же выдававшее возраст лицо, словно хотела найти подтверждение, что Флавиус шутит. Но он не шутил. Однозначно, не шутил. – Вы же сказали, отсюда возможно выбраться, – тихо уточнила Гермиона, ощущая, как паника закручивается где-то на дне желудка маленьким торнадо, поднимается к горлу, сушит гортань, а затем и рот, заставляя тот снова открыться: – Вы же говорили, что это возможно! Последние слова Гермиона прокричала, всплеснув руками, отчего и опрокинула импровизированную чашу, содержимое которой разлилось по земляному полу. Тут же пожалев о несдержанности и подняв скорлупу, Гермиона быстро извинилась и хмуро взглянула на Флавиуса. Тот лишь печально улыбнулся. – Я понимаю тебя, Гермиона. Очень сложно принять то, что ты… По ту сторону Арки, – мягко ответил он и поднялся с места. – Пойдём прогуляемся. Я расскажу всё, что тебе необходимо знать, а также отвечу на твои вопросы, если мне будут известны ответы, конечно. Они вышли из хижины и, обогнув её, направились сразу по узкой тропинке вглубь самого необычного леса, который Гермионе доводилось встречать. В нём, казалось, произрастали все виды растений и деревьев, которые только существовали в мире: раскидистые пальмы делили землю с пушистыми елями, душистые яблони – с изящными ивами, и такое нелепое соседство выглядело до того нереалистично, что Гермиона часто моргала, проверяя, не привиделось ли ей. – Тут много чего необычного, – заметив её взгляд, усмехнулся Флавиус. – Например? – отозвалась Гермиона, задрав голову и с интересом рассматривая высокие деревья, на которых висели странные круглые плоды ярко-малинового цвета, походившие на огромные игольчатые каштаны. – Здесь ничего не заканчивается. Стоит тебе сорвать вот это, – Флавиус, встав на цыпочки, потянулся к ближайшему «каштану» и сдёрнул его с ветки, – как на его месте тут же появится новый. Гермиона зачарованно наблюдала, как в самом деле на месте только что сорванного плода в считанные секунды созревает точно такой же. – То же относится к вещам, которые в обычном мире могут закончиться. К примеру, зубной порошок и мыло до сих пор выглядят нетронутыми, хотя мы ими пользуемся каждый день. Можешь быть уверена: твоя одежда никогда не износится, обувь не стопчется, а пресной воды хватит на целую вечность, – Флавиус кивком указал на небольшое озеро, к которому они вышли. Ступая по глинистой почве, Гермиона подошла поближе и заглянула в кристально чистую воду, сквозь которую виднелось песчаное дно, лишённое всякого намёка на водоросли или каких-то иных представителей флоры и фауны. Гермионе вмиг захотелось пустить лёгкую рябь, провести по гладкой, как стекло, поверхности пальцем, а затем, осмелев, зачерпнуть немного воды в ладони и жадно напиться. Хотелось насладиться её прохладной свежестью, посмаковать вкус, ощутить, как она стекает по задней стенке горла: ведь если ты способен чувствовать всё это – значит, ещё жив. Но Гермиона поступила иначе: мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и сделала шаг назад. Она не знала ничего об устройстве этого мира, в котором пока что всё несло потенциальную угрозу, чтобы вести себя столь безрассудно. – Такая… прозрачная, – в итоге выдохнула Гермиона, с опаской взглянув на озеро ещё раз. – И чистая, – кивнул Флавиус, а через мгновение развеял её сомнения: – Воду здесь невозможно загрязнить: вылей туда хоть тысячу фунтов ртути  та тут же испарится. Так что можешь пить из озера на здоровье, умываться этой водой, да и вообще делать всё, что захочешь: ни тебе, ни озеру от этого ничего не будет. – А купаться? – с любопытством обернулась Гермиона. – Здесь где-нибудь есть душ или… Флавиус расхохотался. – Ох, детка, если ты думаешь, что попала в райский уголок, то ошибаешься, – лукаво взглянул он на неё. – Конечно, я соорудил кое-какие удобства, но до роскошных апартаментов им очень далеко, да. Пойдём, я тебе покажу отличное место, где можно принять «душ», если так можно выразиться. Всё ещё посмеиваясь, он жестом позвал её за собой и двинулся дальше. Спустя пару минут, проведённых в энергичных попытках пробрасться через высокую траву, Гермиона вышла из зарослей вслед за Флавиусом и обомлела. Прямо перед ней раскинулся величественный трёхуровневый водопад, каскадами ниспадавший с могучих скал в большое озеро с искрившейся водой. Подобно немым стражам, озеро обступали исполинские деревья, кроны которых переплетались прямо над ним, образуя нечто вроде шатра, сплетённого из листьев и изящных ветвей. Создавалось ощущение, что это скрестили шпаги воины, готовые защищать девственно чистые воды от любого «надругательства», и от этого становилось не по себе. – Впечатляет, правда? – выдохнул Флавиус с ноткой восхищения. – Даже устрашает, – отозвалась Гермиона, подумав, что более красивое, но вместе с тем пугающее очевидным величием место для купания представить сложно. Флавиус в ответ лишь ухмыльнулся, а затем, немного помолчав, рукой указал Гермионе на ближайший валун. Как только она присела, Флавиус, кряхтя, приземлился рядом и, уставившись вдаль, заговорил. – Джонатан держал чемодан в руке, когда они с Элен вылетели из Арки. Ты не представляешь, в каком я был восторге, когда в его вещах обнаружил шоколад! –озорно глянул на Гермиону Флавиус. – Клянусь, я так не радовался возможности наконец нормально помыться и почистить зубы, благодаря найденным в его же несессере средствам гигиены, как перспективе съесть плитку низкосортного шоколада, который, само собой, и рядом не стоит с тем, что делали в моё время. В его голосе послышались нотки грусти, и Гермиона сочувственно произнесла: – Должно быть, вы действительно очень давно здесь. Флавиус помолчал пару секунд, после чего кивнул: – Очень давно, – он медленно повернулся к Гермионе, – но не это главное. Вот, что ты должна знать… Спустя пару часов Гермиона прогуливалась по окрестностям и пыталась переварить и утрамбовать новую информацию, которая непереносимой тяжестью лежала на дне желудка. «Несварение», – безрадостно поставила она себе диагноз и спрятала лицо в ладони. Да и, в конце концов, разве можно c аппетитом прожевать новость о том, что ты уже не жив, но ещё не мёртв? Можно ли проглотить тот застревающий в горле факт, что даже если ты останешься здесь насовсем, то никак не изменишься? Ты не повзрослеешь, твои волосы не отрастут ни на дюйм, а на лице не появится ни морщинки, пусть ты будешь всё время хмуриться или, наоборот, безудержно смеяться, что вряд ли. Синяки и царапины, которые были на теле до падения в Арку, никуда не исчезнут, а если тебя угораздило пораниться ровно за секунду до этого, то, можно сказать, тебе суждено истекать кровью изо дня в день. Таким образом, Гермионе словно представлялась невесёлая перспектива пробарахтаться в формалине вечность, даже не живя – существуя. «Здесь нельзя умереть. Ты можешь соорудить петлю, затянуть на шее и повеситься, но так и будешь висеть и биться в предсмертной агонии, пока тебя кто-нибудь не снимет. Ты можешь пойти камнем на дно озера, попробовать захлебнуться, но вместо этого будешь ощущать, как вода хлюпает в лёгких, а ты не дышишь, но живёшь, по-прежнему живёшь. Ты можешь изрезать себя вдоль и поперёк, истекать кровью, но через сутки раны затянутся, как на бездомной дворняге. Единственный способ прекратить существование – броситься в Арку. Тогда ты разлетишься на тысячи невесомых частиц, но не факт, что попадёшь в лучшее место…» Гермиона снова и снова прокручивала в голове эти слова, примеряла на себя, как новую неказистую мантию, и брезгливо отбрасывала в сторону. Разумеется, она не собиралась покончить с собой. Она лишь хотела покончить с существованием в этом странном мире за занавесом, а посему была твёрдо намерена выбраться отсюда во что бы то ни стало. – Смирись, – сказал ей Джек, покачивая бутылку с огневиски на уровне глаз и всматриваясь в жидкость на донышке, когда Гермиона пришла попросить тот самый, единственный кусочек мыла и пригоршню зубного порошка, которые никогда не иссякали. – Теперь ты будешь торчать здесь вечно. – Я найду выход, – гордо вскинула подбородок Гермиона, обернувшись на пороге его не отличавшейся опрятностью хижины. – Вот увидишь. Насмешливое «ну-ну» стукнулось ей в затылок, но Гермиона только сильнее сжала в кулаке несессер и пошла прочь, думая, что с пьяным спорить бесполезно. – Это точно, – отозвался Джонатан, когда она, не рискнув зайти в воду, освежилась прямо на берегу, а потом, решив вернуть мыло и зубной порошок их законному владельцу, пришла в гости к новым соседям. Заросшая лозой хижина Элен и Джонатана находилась совсем недалеко от водопада и была словно продолжением самого леса. Внутри всё благоухало: пахло травами, мятной свежестью и уютом так, что совершенно не хотелось уходить. Сейчас Джонатан как раз быстрыми, наработанными движениями измельчал в небольшом котелке какие-то листья и лепестки цветов, от усердия прикусив кончик языка, и внимательно слушал Гермиону, изредка отпуская скупые комментарии. – Он попал за Арку, будучи навеселе, так что это состояние у него перманентно, – после довольно продолжительной паузы сказал Джонатан, смахнув пот со лба и посмотрев на Гермиону поверх очков. – Что? Так он не может протрезветь? Изумлению Гермионы не было предела. – Под поздний вечер, если не будет пить, – грустно усмехнулся Джонатан, а затем несколько помрачнел. – Но ничем хорошим это не заканчивается, поверь. Гермиона охотно верила, а потому не стала уточнять, что случится, если Джек расстанется на целый день со своей «второй половиной», как он сам в шутку говорил о бутылке с огневиски заплетавшимся языком. – А где… Элен? – осторожно поинтересовалась Гермиона, и лицо Джонатана просветлело. – Собирает травы и фрукты. Кажется, сегодня она хочет приготовить на ужин что-то особенное. В его голосе чувствовалась такая неприкрытая нежность и забота, правда, разбавленные грустью, что Гермиона невольно вспомнила Рона. Она задумалась: как он там, без неё? Ох, он же наверняка сходит с ума, как и Гарри. А Гарри? Мерлин, бедный Гарри! Неужели он это заслужил: потерять ещё одного близкого человека за сводами Арки? В носу защипало, когда Гермиона начала вспоминать всех, кто был ей дорог: родителей, Рона, Гарри, Джинни и всю свою вторую семью – Уизли… Они ведь думают, что она мертва! И самое ужасное – есть шанс, что у неё не получится убедить их в обратном. Никогда… Внезапно Гермиона осознала, что по щекам текут слёзы, и она больше не стала сдерживаться. Действие успокаивающего отвара прошло, и она наконец заплакала: горько, надрывно, так, как будто оплакивала уже закончившуюся жизнь. А ведь так и было: они с Роном хоть и помирились после продолжительного расставания, так и не успели подарить друг другу первый в их обновлённых отношениях поцелуй. Хоть Гермионе с Гарри и дали в Министерстве первое самостоятельное задание по изучению волшебных свойств Арки смерти, которое они выбивали несколько лет, Гермиона так и не довела начатое до конца. А Джинни? Джинни, которая ждала первенца и мечтала, чтобы Гермиона стала крёстной матерью? Такого, вполне вероятно, уже никогда не случится. Ведь Гермиона, находясь в мире живых, как будто закинула удочки сразу в несколько озёр, даже не сомневаясь, что везде поймает по крупной рыбине, а в итоге сама пошла ко дну лишь с призрачной надеждой на спасение. – Пожалуйста, Гермиона… Не плачь, – в какой-то момент услышала она расстроенный голос Джонатана и почувствовала знакомый терпкий запах успокаивающего отвара. – Пусть поплачет, – донёсся до неё нежный женский шёпот, когда она, так и не совладав с рыданиями, выпила отвар и позволила себя увести на широкую софу. За секунду до того, как провалиться в глубокий сон, Гермиона увидела сочувствующий взгляд Джонатана, мягкую улыбку Элен и стоявшего в дверях со скрещенными на груди руками парня, которого не встречала со вчерашнего дня. Кажется, его называли Рег. Третий день Регулусу Гермиона сразу не понравилась. Слишком смелая, слишком острая на язык, а ещё слишком надоедливая. Потому он её и избегал, пока она ходила туда-сюда, пыталась везде засунуть свой любопытный нос, старалась навострить слух, как только улавливала что-то, казавшееся ей полезным. Будто это смогло бы ей помочь выбраться с острова… Как же! По словам Флавиуса, у него было предчувствие: скоро всему этому придёт конец. Не в том плане, что они все сдохнут, помрут в итоге от безнадёги или сойдут с ума – нет. Скорее, наоборот: он полагал, что есть выход. – Ты сумасшедший, – раздражённо говорил ему Регулус, помогая рубить дрова для костра. – Ты знаешь, что нет, – спокойно отвечал Флавиус. – Ты правда считаешь, что есть выход? – насмешливо спрашивал его Регулус, вскинув бровь. – Ты знаешь, что да, – спокойно отвечал Флавиус. – Только не начинай снова про сияние, хорошо? Ты крупно ошибаешься, если полагаешь… – отчаянно говорил ему Регулус, отбросив топор. – Ты знаешь, что нет, – спокойно отвечал Флавиус и продолжал работу как ни в чём не бывало, будто не замечая, что у Регулуса лицо от злости зеленее травы, а из ушей разве что не идёт пар. Раздражало. Регулуса, помимо прочего, раздражало, что все были без ума от новенькой. Даже Элен вчера, купившись на типичную девчачью истерику, произнесла пару слов, пытаясь успокоить… Гермиону. Гермиона – да что за имя-то вообще такое? – Это была последняя воля бабушки, – пожала плечами Гермиона, сидя у костра во время ужина, – она всегда мечтала назвать дочь Гермионой, но у неё родился сын, и мечта осталась неосуществлённой. Когда она умирала, то попросила родителей, чтобы они дали внучке это имя. И вот – теперь я Гермиона, – улыбнулась она в ответ на вопрос Регулуса, озвученный Джеком. – Как трогательно, – не удержался Регулус и поймал на себе сразу несколько предупреждающих взглядов. – Малыш Регги чем-то недоволен? – захмелевшим голосом поддел Джек, который ещё больше оживился с появлением новенькой, а оттого чуть ли не блевал вопросами. – У меня есть имя, идиотина, – рыкнул Регулус и сел на бревно справа от Джонатана, который тут же предложил ему походную тарелку с кусочками запечённых фруктов. – Спасибо, я не голоден. – Кстати, мы так и не представились, – внезапно уверенно обратилась к Регулусу новенькая и протянула руку. – Меня зовут Гермиона Грейнджер. А ты… Первым было желание броситься прочь, сверкая пятками, умчаться на противоположный край острова и больше не появляться на традиционных ужинах у костра. Регулусу было почти физически больно от того, с каким огоньком смотрит на него Гермиона, с какой жадностью тянется к общению, стараясь быть милой со всеми. А всё потому… Потому что сейчас она слишком напоминала его самого, когда он только попал за Арку. Он тоже тогда до конца не верил, что застрял здесь навечно и питал надежды, которым не суждено было оправдаться. Регулус перехватил взгляд Флавиуса, который выжидающе смотрел на него, вскинув бровь, и всё же неохотно пожал протянутую руку. И в миг, когда он коснулся нежной кожи Гермионы, когда сжал её маленькую ладонь в своей, куда большей по размеру, в нём внезапно воскресла память о женских прикосновениях, о нежных девичьих пальцах, которые когда-то перебирали его волосы или ласкали тело. Мерлин, сколько прошло лет, а может, и десятилетий с того момента, когда он был с девушкой? Когда в последний раз он просто касался девушки, не говоря уже о большем? Эта мысль пробежалась по телу мурашками, прокатилась внутри огненным шаром и приземлилась прямо в паху, вызывая возбуждение, которого Регулус так давно не чувствовал, которое запретил себе чувствовать, не желая уподобляться Джеку с его привычкой жадно мусолить сальный журнал с голыми ведьмами и, рукоблудствуя, представлять всех этих Минни, Китти и Шейли в деле. Ощущая, что фантазия разыгралась не на шутку, из-за чего появился риск всё-таки уподобиться Джеку, Регулус тут же резко отдёрнул ладонь и против воли впервые взглянул на Гермиону не как на очевидную обузу, не как на истеричку и ещё одну головную боль, а как на девушку. И в целом ему понравилось то, что он увидел. Кареглазая, худая, но не такая хрупкая, как Элен, она была едва ли старше него. Вернее, едва ли старше того возраста, в котором он застыл навеки. Её нельзя было назвать красавицей, особенно если принять во внимание эти пышные, вьющиеся волосы, которым очень недоставало укладывающих чар и волшебной расчёски. Но и в них было своё очарование. А ещё у новенькой была обезоруживающая улыбка и тёплые глаза, которые, как и у Флавиуса, светились добротой. Наверное, именно из-за того, что на него очень давно никто не смотрел с добротой, он и решил представиться. – Регулус, – сказал он, прокашлявшись. – Меня зовут Регулус Блэк, хотя некоторые называют меня Рег. И не то чтобы я это одобрял, кстати. Он не знал, что её так ошеломило. Может, его имя? Хотя вряд ли: оно хоть и звучало вычурно, тем не менее было не хуже, чем «Гермиона». Тогда, возможно, дело в фамилии? Да уж, его фамилия всегда была на слуху и не всегда упоминалась в положительном ключе, далеко не всегда. Или в прозвище? В любом случае, что бы это ни было, это Гермиону… Пугало? Удивляло? Приводило… в восторг?! – Так ты… Ты же… – качала головой Гермиона, быстро рассматривая его. – Святой Мерлин, этого не может быть! – Чего не может быть, Грейнджер? – с опаской поинтересовался Регулус, решив произнесённой фамилией обозначить дистанцию, на всякий случай, и угли костра одобрительно треснули. – Ты брат Сириуса? – в конце концов выдавила Гермиона, уставившись на него так, как это делали девчонки после успешно сыгранного матча по квиддичу: с благоговением и каким-то нездоровым восхищением. Но сейчас, в этих обстоятельствах, Регулус не был этому рад. Казалось, трещали не только угли, лениво барахтавшиеся в пламени, – он тоже будто трещал, расходился по швам и чувствовал, как жившее внутри чудовище, с которым Регулус еле-еле сумел совладать, опять лезет наружу, начиная сжирать его заживо. Чудовище, порождённое самым жестоким воспоминанием – о событии, которое едва не сломило Регулуса несколько лет назад. Шесть лет назад. – Он тоже здесь? – как назло, не унималась Грейнджер, оглядываясь по сторонам, шаря взглядом повсюду с таким восторгом, словно Сириус мог выйти вон из-за того куста или выпрыгнуть прямо из пламени в сомбреро и начать танцевать, эффектно обозначив свой приход. И тут внезапно Регулус осознал, что на него все таращатся. В ужасе таращатся все, кроме Грейнджер, и он подумал: «Может, новенькой кто-то рассказал? Болтал с этой любопытной, хочу-всё-знать девчонкой и ненароком упомянул, что у «малыша Регги» есть брат по имени Сириус? Вернее, был брат по имени Сириус?» – Кто тебе сказал? – говорил уже не Регулус – чудовище, жившее в нём. – Кто из вас, чёрт возьми, сказал ей? Регулус вскочил на ноги и пробежался безумным взглядом по лицам присутствовавших. Все молчали, опустив глаза. Как ожидаемо! Только Флавиус, опёршись на посох, встал и успокаивающе начал: – Регулус, пожалуйста… Ты же сам понимаешь, что мы все слышим про Сириуса от Гермионы в первый раз. Видишь, она ведь сама ничего не понимает. – Значит, он… – мог бы не услышать, но всё же различил невесомый шёпот Регулус, когда Гермиона наконец поняла, и он, подобно почуявшему кровь оборотню, резко обернулся к ней. Она сидела с бледным как полотно лицом и, зажав рот ладонью, испуганно смотрела на него. Регулус тоже смотрел, смотрел и скалился, почти ощущая, как на самом деле превращается в чудовище с этой неуёмной жаждой рвать, кусать, уничтожать… Ломать, крошить, испепелять того, кто посмел, посмел… Он сделал несколько шагов к ней, не обращая внимания на предупреждающие нотки в голосе Флавиуса, который позвал его. Но Регулусу было плевать на эти предостережения. Ведь Гермиона смело встретилась с ним взглядом, готовая принять любое развитие событий, и он почти чувствовал, как страх кружит между ними, маячит в тенях от языков пламени на лице Грейнджер и выжимает из неё по капле самообладание. В какой-то момент Регулусу показалось: Грейнджер вот-вот закричит, ударится в слёзы или же сделает хоть что-нибудь, лишь бы нарушить эту кошмарную тишину. Но она молчала, по-прежнему молчала и не позволяла себе даже моргнуть. И в этом жесте было столько непоколебимой гордости, что Регулус едва не топнул с досады ногой. «Так похожа на меня… Идиотка», – с горечью подумал он, и эта мысль почему-то заставила чудовище в нём заткнуться ровно настолько, чтобы хватило времени убраться подальше от Гермионы, которая хотела было пойти за ним, но остановилась, перехватив чей-то взгляд. А Регулуса ноги вели всё дальше и дальше от Джека, который даже перестал испражняться вопросами и чуточку отрезвел, всё стремительнее – от Джонатана с Элен, которые были слишком хорошими людьми, чтобы думать о нём плохо даже после всего, что он сделал. Ему было стыдно, совсем немного, но стыдно оттого, что он шёл прочь от единственного человека, который всегда его понимал и сейчас не смотрел на него с неприкрытой жалостью, за что Регулус был бесконечно благодарен. От Флавиуса. День 4 Флавиус до самого вечера не видел ни Регулуса, ни Гермиону. Конечно, в поведении первого не было ничего неожиданного: смерть Сириуса едва не сломила Рега, который все эти годы только и жил мыслью об их встрече. Флавиус не застал времён Второй магической войны, но знал о ней всё, что мог рассказать Регулус, как знал и о его прошлом в рядах Пожирателей Смерти, а также о мечте покончить с Волдемортом навсегда, а после – помириться с братом. «Мы никогда не ладили, – неохотно рассказывал Регулус, – ведь я с детства был послушным ребёнком, старавшимся угодить родителям и делавшим всё, чтобы получить хотя бы один тёплый взгляд. А он… А он был несносным раздолбаем, позором семьи и предателем крови, как говорила моя мать. Он считал всю нашу семейку идиотами, а я понял, что он прав, слишком поздно…» Сириус умер на глазах Регулуса. Разлетелся на миллиарды разноцветных частиц и упал в небо, как это обычно бывало с теми, кто бросался обратно в Арку, думая, что может войти в неё и оказаться в мире живых. А Регулус просто не успел добежать, не успел это предотвратить, не успел спасти и тем самым реализовать хотя бы одну свою мечту. Мечту о хороших отношениях с братом. Единственное, что он успел, это в ответ на слабое: «Регулус», удивлённо прозвучавшее из уст умиравшего Сириуса, сказать: «Прости». Регулус не верил, но Флавиус его убеждал, что, перед тем как стать сиянием, Сириус улыбнулся. И это была чистая правда. – Добрый день, – внезапно услышал Флавиус и, открыв глаза, увидел Гермиону, в нерешительности застывшую в нескольких метрах от него. – Можно с вами поговорить? – Само собой, какие вопросы! – бодро отозвался он, предложив ей присесть на покосившуюся скамейку, что стояла рядом с гамаком. Гермиона нетерпеливо мотнула головой и закусила губу. – Я всё утро гуляла по окрестностям, но нигде не встретила Регулуса. В хижине его тоже нет, и я подумала… – Не знаю ли я, где он? – мягко закончил за неё Флавиус, улыбнувшись. – Разумеется знаю. Но ты всё же сначала присядь. Она послушалась и со вздохом приземлилась на скамейку. Последние солнечные лучи тут же запутались в волосах Гермионы, высветили пушистые пряди, и в этот миг она выглядела такой юной, что тяжёлая печаль, застывшая на её лице, показалась Флавиусу настолько же нелепой, какими были бы старомодные жемчужные бусы на шее маленькой девочки. – Я сожалею о вчерашнем, – начала Гермиона, опустив голову. – Мне очень жаль, что я испортила ужин и своими разговорами довела Регулуса до… – Он сам себя довёл, – вкрадчиво поправил её Флавиус, и она взглянула на него. – Ему сложно справиться с внутренними демонами… Всё ещё сложно, к сожалению. – Но ведь если бы я не стала говорить о Сириусе, то… – Рано или поздно ты бы всё равно о нём сказала. И, помяни моё слово, наш Регги ещё сам спросит у тебя о нём, а потом будет благодарен, если ты расскажешь всё, что знаешь. Поднявшийся прохладный ветер вылизывал дороги, прогоняя пожухшие листья обратно в лес, а за холм по небу уже медленно, словно огромная капля крови, стекал закат. Флавиус никогда не любил закаты. – Он меня ненавидит, – после паузы, наполненной шелестом деревьев и глухим звуком падавших плодов, призналась Гермиона. – С самого моего появления здесь мне было ясно: он терпеть меня не может. – Это не так, – начал Флавиус, а затем, коротко взглянув на Гермиону, добавил: – Просто он боится. Всё время боится. – Чего боится? Почему? Удивление в её голосе заставило Флавиуса слегка улыбнуться. – Есть много причин. Как только ты вылетела из-за занавеса, он боялся не успеть. Боялся снова не успеть, понимаешь? С тех пор, как погиб Сириус, мы договорились дежурить по очереди, но это не мешает Регулусу каждый день приходить к Арке и с молчаливым упрямством смотреть на неё. Он готов в любую секунду сорваться с места и кого-то спасти, с чем слегка переусердствовал, когда появилась ты. – Если бы мы были в мире живых, у меня бы до сих пор на запястьях цвели синяки и болели суставы от его «усердия», – прокомментировала Гермиона, слегка пнув носком туфли маленький камень. – Он не хотел, чтобы ты умерла, – продолжил Флавиус. – Но, сказать по правде, он действительно был не слишком рад, что именно ты попала сюда, если слово «радость» вообще применимо к такой трагедии. – Но что я сделала не так? Чем я не угодила? – горячо выпалила Гермиона, обратив на Флавиуса почти отчаянный взгляд. – Ты просто слишком на него похожа, в тебе он видит себя, и это ему не нравится, – пояснил Флавиус и, заметив озадаченность в её лице, пояснил: – Ты для него как немой укор, Гермиона. Ты веришь, что можешь спастись точно так же, как верил он сам когда-то. Вот только он сдался, свернул за шаг до спасения, а теперь боится, что ты поступишь иначе и это разобьёт его болезненную гордость. Ты ведь девушка, Гермиона, и далеко не глупая, если сумела себя проконтролировать тогда, возле Арки, и не поддаться инстинкту. А потому я уверен: тебе хватит смелости выбраться отсюда, а ещё забрать с собой всех, кто застрял на этом острове. И я знаю, где-то в глубине души Регулус в этом уверен тоже. Услышав его слова, Гермиона шумно вдохнула да так и замерла. Флавиус видел, как одна эмоция сменяет другую в её взгляде, и, кажется, даже слышал, как её сердце взволнованной пташкой бьётся о рёбра, трепещет в предвкушении свободы. – Но как? – в конце концов выдохнула Гермиона, и он вновь перевёл взгляд на разрумянившийся небосвод. – Мы называем это явление сиянием, – задумчиво начал Флавиус, – самое прекрасное явление, которое только можно увидеть. Там, за горой, оно начинает проявляться во время сумерек. Сначала несмелыми мазками, словно кто-то невидимой рукой делает пробные штрихи на холсте неба, затем уже ярче, смелее, переходя из одного оттенка в другой: из бирюзового в аквамариновый, из аквамаринового в фиалковый, из фиалкового в пурпурный… Всего многообразия цветов не описать. И когда на разукрашенной поверхности проступают робкие звёзды, а ночь укрывает остров, все эти краски словно проливаются в водную гладь огромной реки. А ты смотришь на реку и видишь, как она падает в небо, а может, всё происходит наоборот… – Флавиус погрузился в воспоминания, прикрыв глаза, и, лишь услышав робкое покашливание, продолжил: – Но в сиянии есть и опасность. Если долго смотреть на него, можно услышать голоса близких людей, увидеть очертания их лиц в небе… Можно сойти с ума. Регулус приходит на сияние, когда ему становится плохо, и он единственный среди всех нас, кто находит там настоящее успокоение. – А я… Я могу пойти туда сегодня? – тихо спросила Гермиона. И Флавиус внимательно посмотрел на неё, слегка улыбнувшись. – Ты должна пойти туда сегодня. Там ты сможешь найти ответ на свой главный вопрос, Гермиона. *** Гермиона волновалась так, словно собиралась на свидание. Перспектива встречи с Регулусом пугала, а вот перспектива полюбоваться сиянием и найти ответ на главный вопрос – как всё-таки выбраться с острова? – воодушевляла куда больше. Поэтому, перекусив фруктами, которых здесь было в изобилии, Гермиона сразу отправилась в путь. Флавиус хорошо объяснил дорогу: нужно было идти по крутой глинистой тропинке вверх, минуя огромную глыбу, которая плакала водопадом, огибая гору и проходя через тернистые заросли, которые больно царапали кожу руками-ветвями, разряженными в шипы. Гермиона морщилась, чертыхалась, но всё же не отступала, поднимаясь всё выше и выше, правда единожды даже отчаянно хотелось повернуть обратно и убежать прочь: стало по-настоящему жутко. Как и говорил Флавиус, на её пути, практически на вершине горы, встретился огромный грот, который необходимо было пересечь, чтобы наконец выйти к «зеркальной реке». Пахло сыростью, слышался стук капель, эхом отражавшийся от каменных стен, а внутри было так темно, что, казалось, сделай шаг – и какое-то неведомое чудовище обхватит тебя склизскими пальцами поперёк талии и утащит в куда более жуткое место. Смелости не добавляло и то, что сегодня сумерки сгустились как-то по-особенному быстро, а ветер поднялся такой, словно был твёрдо намерен столкнуть Гермиону со скалы прямо в объятья голодного леса, тянувшего к ней корявые пальцы и завывавшего в предвкушении сытного обеда. Сжав кулаки, Гермиона глубоко вздохнула и всё же сделала первый шаг. Остановилась, прислушалась, даже затаила дыхание, и в какой-то момент ей почудилось, что где-то рядом действительно раздаётся настораживающий звук, но уже через пару секунд она осознала, что это стук сердца. Судорожно выдохнув и спрятав лицо в ладони, она покачала головой и усмехнулась. Вот же идиотка! Сама себя накрутила, а теперь пугается собственной тени. Встряхнувшись, Гермиона открыла глаза и, взвизгнув, отшатнулась: у противположной стены грота, на выходе, кто-то стоял. В ужасе замерев, Гермиона попыталась всмотреться в неподвижный силуэт и при этом никак не выдать своего местоположения. Прошло несколько секунд, а может, и минут, пока человек (а это ведь был человек, правда?) не сделал два шага назад и не ушёл прочь. Почувствовав облегчение, Гермиона стала рассуждать логически и вскоре заключила, что это был Регулус. Всего лишь Регулус! Нервно рассмеявшись, она смахнула с виска капельку пота и смело двинулась вперёд, не отрывая взгляд от голубовато-фиолетового свечения, проникавшего сквозь широкое отверстие в скале, у которого совсем недавно стоял Регулус. В какой-то момент Гермиона и вовсе побежала, сея брызги из мелких луж и заполняя пещеру чудовищно громкими хлюпающими звуками, и вскоре вылетела наружу так стремительно, как если бы за ней гналась стая дементоров. Гермиона рухнула на колени и упёрлась ладонями в мокрый песок, крепко зажмурившись. Только сейчас она осознала, как всё-таки устала от своего авантюрного путешествия длиною… в несколько часов?! С ума сойти! – Всё же пришла. Удивительно, как с твоей любознательностью ты этого не сделала раньше, – внезапно донёсся до Гермионы ничего не выражавший голос, и она медленно распахнула веки. То, что Гермиона впитала взглядом, было прекраснее и удивительнее, чем можно было представить. Теперь стало ясно, почему Флавиус так высокопарно описывал сияние, почему подбирал такие изящные эпитеты и метафоры – чтобы передать невероятную красоту явления, для которого любых слов всё равно было бы недостаточно. Гермиона видела перед собой и под собой небо, и это не было преувеличением. А ещё она поняла, почему эту реку, утопавшую в небесах, звали зеркальной. В ней будто плавали звёзды, двигались тени и играли разноцветные блики, точно такие же, как там, наверху. В ней жило сияние. Сияние, которое словно дышало, постоянно приобретало совершенно разные формы, меняло цвета так быстро, что было сложно выделить какой-то один оттенок: их были не сотни – тысячи. Сияние то расцветало пышными облачными бутонами, то летело стрелой сквозь пропитанный нежными красками небосвод и ударялось о воду. Оно лёгким, призрачным дымком порхало где-то высоко-высоко, баюкая звёзды, а в следующую секунду рассыпалось на мириады частиц и падало в реку, а из реки – обратно в небо. – Это так… Так… – обретя дар речи, попыталась выразить чувства Гермиона, у которой от переизбытка эмоций по щекам уже давно текли слёзы. – Не говори – испортишь, – тихо откликнулся Регулус, и она не спеша к нему обернулась. Он сидел в паре метров от неё, обхватив колени руками, и немного напряжённо вглядывался в небо. И тут Гермиона заметила, как он был похож на Сириуса. Те же чёрные волосы, довольно длинные, но не настолько, чтобы можно было собрать в хвост. Тот же профиль с разницей лишь в том, что у Сириуса черты лица были более изящными. А ещё тот же характер: гордый и своенравный. – Зачем ты пришла? – внезапно посмотрел Регулус, и Гермиона смутилась, ведь он точно заметил, как она его разглядывала. – Хотела увидеть сияние, – не соврала – проговорила часть правды Гермиона. Он нахмурился. – Увидела? Гермиона хотела сказать да, но предпочла сменить тему. – Она глубокая? – спросила Гермиона, кивнув на реку, у кромки которой они сидели. Только сейчас она осознала, что, вопреки всем законам логики и природы, здесь не было и малейшего намёка на ветер, хозяйничал на другой стороне острова, а потому водная гладь действительно напоминала огромное, твёрдое зеркало. Казалось, нырни туда – непременно разобьёшь лоб. – Достаточно глубокое, – помолчав, неохотно ответил Регулус и, кажется, напрягся чуть больше. Гермиона бросила на него осторожный взгляд. – А ты… Ты когда-нибудь переплывал это озеро? Челюсть Регулуса сжалась, и Гермионе представилось, что она стоит, занеся ногу над пропастью и, похоже, вот-вот упадёт. – Возможно. Но не до конца. Казалось, биение сердца соревнуется по скорости с секундами, и какое-то время Гермиона сдерживала себя: не задавала вопрос, который бился о нёбо, о губы, мечтая выпорхнуть на свободу. И так как ещё со школьных лет сдержанность и умение держать язык за зубами не были её лучшими качествами, Гермиона в конце концов не вытерпела: – Думаю, если переплыть озеро, у нас получится… – Скажи, я похож на человека, нуждающегося в любезной беседе? – грубо перебил её Регулус, и Гермиона облизнула губы. – Но я ведь просто хотела спросить… – Отсюда невозможно выбраться, как ты не понимаешь! – потерял самообладание Регулус. – Наверняка ты уже в курсе, что бывает с людьми, которые пытаются забежать обратно в Арку, или твоей наблюдательности не хватило для этого? – Но ведь арка – это другое! – горячо возразила Гермиона, полностью развернувшись к нему. – Флавиус говорил, что… – Флавиус сам не знает, что несёт! Он просто ополоумевший старик, который за двести лет только и научился, что пичкать таких, как ты, байками о спасении! – вскочил на ноги Регулус и злобно уставился на Гермиону. – Но почему бы тебе не проверить, насколько эти байки, – Гермиона изобразила пальцами кавычки, – правдивы? Или дело просто в том, что ты не довёл начатое до конца, а теперь боишься, что это сделает кто-то другой? Что кто-то снова попадёт в мир живых и будет жить, пока ты здесь будешь вечно существовать и злиться на самого себя, на свою трусость? Она поняла, что перегнула палку, но в этот миг ей было плевать. С каким-то извращённым удовольствием Гермиона смотрела, как ладони Регулуса сжимаются в кулаки, подбородок опускается, а губы обнажают зубы так, словно он через секунду её разорвёт. – Не слишком ли ты на себя много берёшь, принцесса? – медленно пошёл в её сторону Регулус. – Появляешься из ниоткуда, очаровываешь всех и заражаешь глупой уверенностью, что спасение – близко? – Он остановился, когда их лица отделяли всего несколько дюймов. – В таком случае почему бы тебе не сделать это? Почему бы не переплыть реку прямо сейчас и не убедиться в своей правоте? Хотелось, до дрожи хотелось отступить, но Гермиона приказала себе оставаться на месте. Она твёрдо смотрела в глаза Регулуса, по радужной оболочке которых от ярости словно разлилась тьма, и молилась, чтобы это поскорее закончилось. – Почему? – через несколько секунд спросила Гермиона и уловила в его взгляде тень недоумения. – Почему ты свернул? Почему не довёл начатое до конца? Выражение лица Регулуса моментально сменилось: от прежней злобы не осталось и следа. Теперь в его глазах читалось изумление, постепенно перетёкшее в такую горькую боль, что Гермионе стало неловко, как если бы она увидела что-то интимное. Он сделал широкий шаг назад и резко отвернулся. – Уходи, – глухо произнёс Регулус. – Но… Гермиона осторожно потянулась к нему рукой, но тут же отпрянула, услышав: – Уходи, я сказал! И она побежала, что есть силы помчалась прочь, сквозь грот, мимо скал, вниз по тропинке, через бурьян, всё дальше, дальше от сияния, смахивая слёзы, дальше от озера, сдерживая рыдания, дальше от него… От Регулуса. День десятый Регулус жалел о своём поведении. Он был слишком жесток к ней, слишком безжалостен, но лишь из-за того, что она, сама того не осознавая, была безжалостна к нему. После того случая, когда она ужалила словами, больно искусала предложениями, заявившись на сияние, не было и единой встречи, когда Регулус не попытался бы уколоть Гермиону словом. Он старался не сталкиваться с ней намеренно, но, если уж так выходило, отрывался по полной. А она в ответ, как правило, не говорила ничего, но её взгляда – сочувствующего взгляда – было достаточно, чтобы он едва не лез на стену от ярости. Конечно, он знал, что причиняет ей боль своим поведением, но не мог ничего поделать. Он чувствовал себя жалким в присутствии Гермионы, а оттого его внутреннее чудовище каждый раз злобно клацало зубами и исходило слюной, чуть завидев её, предвкушая возможность снова сорваться на ней, выплеснуть ей в лицо презрение и выхаркать на неё сгустки злобы за то, что посмела назвать его трусом. За то, что думала – о, конечно, она думала! – что он трус. Но всё изменилось, когда до Регулуса, впервые за несколько дней решившегося посетить традиционный ужин у костра, издалека донеслось: – …таким образом мы уничтожили все крестражи, а Гарри в итоге победил Волдеморта. Регулус замер, словно проверяя, не послышалось ли ему, но уже в следующую секунду сорвался с места и, перешагнув бревно, встал напротив Гермионы: – Откуда тебе известно про крестражи? Она сперва оторопела, но буквально через мгновение сбивчиво заговорила: – Мы с Гарри и Роном нашли твою записку, а потом нашли медальон. Мы… закончили то, что ты начал. Он не верил своим ушам. Смотрел на неё недоверчиво, пытаясь найти признаки того, что она врёт. Но она не врала. Называла факт за фактом, которые были один убедительнее другого, так что сомнений не оставалось – она говорит правду. И внезапно Регулус увидел в Гермионе равную себе. Вернее, он и раньше видел это, но признал только сейчас – в миг, когда Гермиона начала рассказывать о главном деле его жизни, которое так и осталось незаконченным, но завершилось благодаря вот этой хрупкой девчонке и двум её друзьям. Он сел рядом с ней и пару часов жадно слушал рассказы о том, как его мечты воплотились в жизнь там, по ту сторону Арки. Он слушал про уничтоженные крестражи, про поверженного Тёмного Лорда и про сбывшееся пророчество, ища которое он и угодил за занавес, пробравшись не в ту комнату Отдела тайн. Он слушал про новый мир, про людей, которые больше не боялись произносить имя Волдеморта, а с придыханием вспоминали другое имя – Гарри Поттер, и с каждым новым словом в нём росло уважение к Гермионе, пропорционально тому, как улетучивалась затаённая на неё злость. В момент, когда Гермиона закончила длинный рассказ и замолчала, Регулус внезапно заметил, что угли в костре уже слабо тлели, ночь давно укрыла небосвод иссиня-чёрным пледом, а они с Грейнджер остались вдвоём. Развернувшись друг к другу, они сидели рядом так, что их колени едва соприкасались, и Регулус чувствовал: мозг отчаянно пульсировал, силился справиться с новой, ошеломительной информацией, но не справлялся. Всё смешалось воедино: крестражи, Избранный, Хогвартс, Дары Смерти, а ещё… Её колени, и близость, и осознание, что он относится к Гермионе уже совершенно иначе. Всего было так много, что ему казалось, он не выдержит – разлетится на искры, как тот уголёк, который она только что пошевелила палкой. Видимо, обратив внимание на растерянность Регулуса, Гермиона вновь повернулась к нему, коснулась коленом и, помедлив, придвинулась чуть ближе. А когда она, пристально глядя в глаза, положила ладонь на его руку, Регулус сначала инстинктивно хотел отпрянуть, но потом напряжённо замер, потому как понял, ещё до того, как она сказала первое слово, понял, что сейчас услышит нечто особенно важное. – Его оправдали, – тихо, как будто боясь спугнуть, подтвердила его мысли Гермиона. – Он умер, сражаясь. – Она замолчала, пару раз моргнула, затаив дыхание, а затем, словно решившись, добавила: – Гарри хочет назвать первенца двойным именем  Джеймс-Сириус. У него будет сын… Сын, названный в честь Сириуса. И Регулус не знал, что толкнуло его на следующий поступок, но он, будто махнув стаканчик смелости, попросил: – Расскажи мне о нём. Гермиона слегка улыбнулась и действительно рассказала. У Регулуса было чувство, что он, наконец-то, смог взглянуть в глаза уродливому чудовищу и победить его. Похоже, Флавиус не кривил душой, когда говорил, что верит: Регулус способен сделать это. День двадцатый Флавиус был доволен. Появление Гермионы сказалось наилучшим образом на всех, кто жил на острове. Джонатан нашёл себе собеседника по интересам и с удовольствием обсуждал с Гермионой некогда прочитанные книги, а ещё с интересом слушал о новых открытиях, совершённых волшебниками за последние восемьдесят лет, проведённых им за Аркой. Элен по-прежнему молчала, но всё же было заметно, с каким воодушевлением она собирает вместе с Гермионой травы или готовит что-то на ужин, ненавязчиво показывая, как правильней мешать суп или давить фрукты, чтобы они дали максимальное количество сока. Джек хоть и вёл себя, как всегда, бесцеремонно, всё-таки завоевал симпатию Гермионы  благодаря умению шутить  и сам начал ей симпатизировать  благодаря её умению смеяться даже над самыми глупыми шутками. Ну а Регулус… Похоже, Регулусу становилось лучше. В его глазах зажёгся тот потухший было огонёк, который Флавиус так желал снова увидеть. И поэтому он надеялся – совсем скоро Регулус решится. А за ним и все остальные решатся, в конце концов, выбраться из этого места. – Почему они не сделали этого раньше? – спросила у Флавиуса Гермиона, сидя с ним рядом на траве и помогая ему нести вахту наблюдателя за Аркой. – Они боятся, – отозвался Флавиус, нахмурившись. – Видишь тот лес? Вернее то, что он него осталось? – указал он кривым пальцем на торчавшие вдали обугленные деревья. – Если присмотреться, то можно заметить на стволах разноцветные ленты. Это деревья памяти. Гермиона вытянула шею и слегка приподнялась на месте, после чего охнула. – Мерлин, неужели так много… – Да, – подтвердил Флавиус. – Многие погибли. Знаешь, в чём заключается жуткая особенность этого места? В том, что ты не можешь заболеть физически, но можешь заболеть душевно. Я видел, как многие сходили с ума и бросались на Арку, лишь бы закончить мучения. Видел и тех, кто скрывался за сиянием… Вот только я уверен, что они, хоть и оказались в мире живых, уже не смогут нормально жить дальше, потому что за сияние они уходили, будучи безумными, готовыми встретить смерть… – Флавиус помолчал, думая о пёстрых лентах, хранивших молчаливую память о людях, которых уже нет ни здесь, ни в мире живых. – Элен с Джонатаном попали сюда одновременно с ещё одной девушкой. Она была глубоко беременна и не могла разродиться… Несчастное создание. В итоге она сошла с ума и бросилась на Арку на глазах у Джонатана с Элен. С тех пор Элен не разговаривает. – Мне так жаль, – тихо проговорила Гермиона, и Флавиус вздохнул. – Мне тоже жаль, но я не виню тех людей, которые бросаются на Арку. Возможно, я бы тоже не выдержал и поступил так же, если бы мне было не за что бороться… Ведь, по сути, всем, кто находится здесь, что-то помогает держаться. Джонатан и Элен счастливы вдвоём и не дают друг другу сойти с ума, Джек много пьёт, а оттого реальность ему видится несколько радужнее, чем остальным, ну а у Регулуса всегда было ради чего жить. Просто в последние годы он начал об этом забывать. – А вы? Почему вы здесь? – осторожно поинтересовалась Гермиона. Флавиус вновь взглянул на Мёртвый лес и, помедлив, ответил: – При жизни я был эгоистом. Знаешь, я вошёл в историю как единственный человек, который выжил после нападения дементоров, а потому спеси во мне было хоть отбавляй. Внезапно лицо Гермионы прояснилось, а глаза округлились: – Не может быть! Только не говорите, что вы тот самый… – …Флавиус Белби. Да, я тот чёртов засранец, который выжил после нападения дементоров, а потом давал нахальные интервью и ещё не раз испытывал судьбу, – скосил на неё насмешливый взгляд Флавиус, а затем рассмеялся. – Я был в плену у великанов, сражался со стаей оборотней, а ещё сознательно провёл последние десять лет без магии среди магглов, ведя отшельнический образ жизни. Я был влюблён в свою смелость, в свою отчаянность и ослеплён тем, сколь многим полезным вещам я выучился, прожив в лесной сторожке вдалеке от цивилизации. – Так вот откуда вы всё умеете, – восхищённо выдохнула Гермиона. – Да, – кивнул Флавиус, – наверное, я предчувствовал, что со мной могло произойти нечто подобное, а потому научился без помощи магии рубить дрова и добывать пресную воду, хотя последнее, к счастью, здесь мне не понадобилось. – Значит, Регулуса вы тоже всему этому обучили? – придвинулась Гермиона к Флавиусу, с интересом посмотрев на него. – О, это было непросто, – рассмеявшись, произнёс он. – Регулус хоть и умел многое, но в вопросах выживания с отсутствием магии был беспомощен, как бездомный котёнок. Ты бы видела, с каким выражением лица он впервые взял в руки топор! – от смеха у Флавиуса даже заслезились глаза. – Моя покойная бабушка и то обращалась бы с ним более умело, чем этот чёртов аристократ, боявшийся занозить свой нежный палец. Да, всё-таки испортил я пацана. Слышала, как он иной раз выражается? Гермиона захихикала. – Но почему же испортили – заставили повзрослеть, – ответила она с улыбкой. Флавиус помолчал какое-то время, а затем сказал с ноткой грусти: – Регулус мне как сын, Гермиона. Сын, которого у меня никогда не было. Солнце вновь начало проседать за горизонт, и сердце Флавиуса тревожно ёкнуло. Что-то зловещее было в этом закате, который он уже давно не мог ни с чем сравнить, кроме как с кровью, пропитавшей небо. – Когда я прослышал про таинственную Арку, попав в которую люди не возвращаются, я посчитал, что и эту задачу мне решить под силу. Самонадеянный болван, – горько усмехнулся Флавиус, стараясь отогнать от себя беспокойные мысли. – И только через сто лет мне удалось узнать, что отсюда возможно выбраться. Засунув руки в карман, он достал записку и отдал Гермионе, которая, нахмурившись, прочитала наскоро нацарапанное слово вслух: – Сияние. Здесь написано «Сияние». Что это значит? – Это написала одна девушка, которая здесь жила давным-давно. Её звали Энн, и она решилась переплыть реку. Я пытался её отговорить, но она меня не слушала, а лишь твердила, что знает: это спасение. В итоге, смирившись, я попросил во что бы то ни стало дать мне знать, если она останется в живых... Подозреваю, ей просто никто не поверил, когда она сказала, что люди, попавшие за Арку, не умирают, а добровольцев проверить это не нашлось. Видно, что записку она писала в спешке, так что не исключаю, что за Энн гнались и в конце концов поймали. А потом определили в лечебницу для душевно… Флавиус не успел договорить: внезапно из Арки вырвался яркий поток света, а в следующую секунду из неё вылетел человек. На время ослепнув, Флавиус тем не менее быстро встал, из-за чего его суставы отозвались неодобрительным хрустом, и услышал пронзительный вскрик Гермионы: – Рон! *** Гермиона не верила глазам. Она бежала навстречу самой великолепной галлюцинации, которую могла придумать. Ведь не могло же быть так, что Рон на самом деле лежал на траве и бестолково озирался по сторонам? – Рон! – повторила Гермиона, и он её увидел: стремительно поднялся и бросился к ней. – Гермиона! – крепко сжал её в объятиях Рон. – Господи, это правда ты? Ты жива? А Гермиона наконец убедилась, что это не сон, что она действительно прижимается к груди Рона, вдыхает родной запах свежескошенной травы и плачет, плачет от радости. Краем глаза она видела, как на гору бегом поднимался Регулус и, кажется, что-то кричал, но Гермиона не слышала. Она лишь вжималась в Рона, старалась запечатлеть этот момент в памяти, потому что была так счастлива, что не могла найти других слов, кроме слетавшего с губ имени: «Рон… Рон… Рон». – Нам нужно идти! Гермиона, Гарри нас ждёт! – внезапно схватил её за руку Рон и что есть сил потащил прямо к Арке. И Гермиону обдало холодным потом, когда она со всей ясностью поняла, куда вёл её Рон. Она начала сопротивляться, кричать, но он настаивал, тянул за собой, пытался успокоить словами и, сам того не осознавая, всё стремительнее приближался к смерти. А у Гермионы, как назло, во рту словно всё заиндевело от ужаса, из горла вырывался хрип и какие-то сдавленные звуки, и она в поисках помощи обернулась к Регулусу, который был уже близко, но не достаточно, чтобы… Её вселенная рухнула одновременно с тем, как на запястье сомкнулась чья-то рука, вторая  в это же время обхватила Гермиону поперёк талии, и её повалили на землю. Вселенная раскрошилась одновременно с её отчаянным воплем, утонувшим в практически ультразвуковом гуле. Вселенная взорвалась и упала в небо вместе с тысячами разноцветных частиц, в которые превратился Рон. А потом были утешающие слова, нежные руки, тёплые объятия, отчаянные мольбы: «Не плачь», успокоительные настойки и сон, сон, смешавшийся с кошмаром, в котором она снова и снова видела недоумённое лицо Рона, которое ускользало от неё, рассыпалось прямо на глазах и, в конце концов, растворялось где-то в сиянии. Гермиона не знала, сколько прошло часов, дней, недель, прежде чем она осознала, что её пальцы, дрожа, завязывают оранжевую ленту на самом большом дереве, которое она только смогла отыскать в Мёртвом лесу. Дереве, которое всегда будет хранить память о Роне. Гермиона замерла, прислонившись спиной к холодному стволу, и сползла по нему на землю, ощущая, что хочет заплакать, нестерпимо, до дрожи хочет, но уже не может. Просто не может выдавить ни слезинки, потому что, похоже, израсходовала пожизненный запас слёз. И она была благодарна, когда ощутила, что кто-то сел с ней рядом и, обняв, безмолвно заплакал за неё. Лишь уткнувшись в его влажную шею, она поняла: это был Регулус. День сорок седьмой Первые, самые трудные семь дней он был с ней рядом практически постоянно. Заставлял есть, пить успокоительные отвары, на руках относил на кровать, когда она засыпала, и внимательно следил, чтобы она не наделала глупостей, когда просыпалась. Он прижимал её к себе, когда она впадала в истерику, так крепко, что через какое-то время рыдания стихали, Гермиона переставала вырываться и, наконец, совсем обмякала в объятиях. Он делал всё, чтобы хоть немного облегчить ту же боль, что когда-то переживал и сам… Правда, Сириус хоть и был его братом, они никогда не были так близки, как Гермиона с Роном, её лучшим другом и, судя по обрывкам фраз, человеком, которого она любила. И поэтому Регулус понимал, что Гермионе было куда хуже, чем ему когда-то… Следующие за семью десять дней она проводила одна. Просто попросила дать ей такую возможность, чтобы немного прийти в себя и научиться жить с потерей. А на одиннадцатый – пришла на сияние и села рядом с Регулусом. Тогда она ничего не произнесла – просто крепко сжала его руку, и это сказало Регулусу о её чувствах больше, чем все слова на свете. Ему было тепло от того, как по телу разливалось её спасибо. – Если хочешь, можем об этом поговорить, – спустя пару часов предложил ей тогда Регулус, не сводя с неё глаз. Но она лишь слегка качнула головой и тихо ответила, будто вслушиваясь в шёпот звёзд: – Давай об этом помолчим. И они молчали, всматриваясь в сияние, все следующие восемь ночей, а на девятую – она заснула на его груди. Регулусу тогда заснуть так и не удалось. И, сказать по правде, он об этом ни капли не жалел, сжимая Гермиону в объятиях. Утром она проснулась и впервые заговорила так, как будто наконец-то пришла в себя. Будто этой ночью, проведённой в его руках, отпустила воспоминания о Роне, как когда-то помогла отпустить Регулусу воспоминание о Сириусе. Днём Флавиус сказал, что так и было. День пятьдесят третий – Эй, Флавиус, глянь: наш малыш Регги влюбился, – толкнув его, глумливым шёпотом произнёс Джек и отхлебнул из бутылки. – Оставь их в покое. Лучше сходи принеси дров, – устало отозвался Флавиус, но всё же взглянул на Регулуса, который футах в тридцати разговаривал с Гермионой. Cидя на траве, она резала коренья на низком самодельном столе и с улыбкой слушала Регулуса. Когда оба рассмеялись, Флавиус и сам не смог удержаться – растянул губы в усмешке. Конечно, он видел: в их отношениях что-то менялось. Случившаяся недавно трагедия сплотила их, и Флавиус был уверен: если бы не Регулус, Гермионе было бы гораздо сложнее с ней справиться. Внезапно из леса, ступая гордо, словно сама английская королева, показалась курица – самое бесполезное живое существо на острове. Она жила здесь ещё до того, как Флавиус попал за Арку, и совершенно точно считала себя полноправной хозяйкой этих земель. Её нельзя было убить: она была такой же бессмертной, как и люди, а ждать от неё яиц было столь же бессмысленно, как пытаться её зажарить. Громко кудахча, курица подошла к увлечённому своим рассказом Регулусу и пару раз клюнула в его ногу. Тот с криком подскочил и задел лодыжкой стол, который тут же опрокинулся вместе с кореньями на землю. – Чёртово тупое создание! Пошла вон! – взревел Регулус и попытался пнуть курицу, но та, издав победное: «Ко-ко!», быстро засеменила обратно к лесу. – Смотрите-ка, нашего Регги сделала наседка! – облокотившись на колено, указал на того грязным пальцем Джек, и все захохотали. Регулус, сжимая и разжимая кулаки, перевёл злобный взгляд с Джека на Флавиуса, а потом и на Гермиону, которая сначала честно старалась сдержаться, но всё равно засмеялась, опёршись руками на траву позади себя и запрокинув голову. И Флавиус заметил, что на лице Регулуса тоже медленно расцвела улыбка, а вскоре он и вовсе начал посмеиваться, глядя на Гермиону. Спустя несколько секунд, словно ощутив взгляд Рега, та подняла на него глаза и, смахнув слезинку, широко улыбнулась, будто говоря: «Не сердись, это всего лишь шутка». Регулус в ответ укоризненно покачал головой и, усмехнувшись, подал ей руку, чтобы помочь встать. Когда Гермиона, приняв её, поднялась, она внезапно оказалась к нему так близко, что ткнулась носом ему в шею. Флавиус невольно затаил дыхание, наблюдая, как Гермиона не спеша вскинула голову и пристально посмотрела в глаза Регулусу, не делая и шага назад. Тот, в свою очередь, тоже не двигался: – по-прежнему придерживал её за локоть и, слегка напрягшись, отвечал таким же взглядом. Уже привычный для здешних вечеров ветер всколыхнул волосы Гермионы, и одна тоненькая прядка упала ей на лицо, приникла к уголку рта. А в следующее мгновение Регулус осторожно убрал её, плавно ведя пальцами по приоткрывшимся от вздоха губам к щеке. Флавиус мог поклясться: даже Джек оторопел от этого зрелища и побоялся сказать хоть слово. Когда Гермиона, моргнув, всё же сделала маленький шаг назад и, стушевавшись, принялась быстро собирать коренья с земли и складывать обратно в деревянную чашу, а Регулус неловко засунул руки в карманы и, ни на кого не глядя, побрёл прочь, Джек всё же произнёс, глянув на Флавиуса: – И что это было, а? – То, чему мы не должны мешать, – тихо отозвался он и, прищурившись, посмотрел с тенью улыбки вслед Регулусу. День шестьдесят первый Регулусу было странно чувствовать что-то, помимо злобы, которая будто въелась в кожу, забилась под ногти и пропитала поры подобно грязи так давно, что мой не мой – всё равно не исчезнет. Да, он всё ещё злился на себя, на своё малодушие, потому что понимал: оставаться годами здесь, в мире, где ты даже не живёшь, не выход. Но и найти хотя бы немного чёртовой смелости, чтобы проверить теорию Флавиуса, Регулус не мог. Он не осуждал Джонатана и Элен, которые, в отличие от него, открыто признавали, что боятся уйти за сияние. И хотя у них не было той жизни, о которой они мечтали, поженившись в Лондоне двадцатых годов прошлого века, они всё же считали, что это куда лучше, чем пытаться найти выход, рискуя всем. Они были по-своему счастливы просто от того, что есть друг у друга, и боялись – этого не станет, стоит им только переплыть реку и коснуться сияния. Но сейчас, когда Регулус ощущал, как в нём крепло странное чувство к Гермионе, название которому он боялся дать, он хотел совершенно иного: он опять хотел жить по-настоящему. Будто тепло, которое разливалось по телу, стоило только ей оказаться рядом, обезоруживало его и растапливало злобу, даря взамен силы и уверенность, что, может быть, в словах Флавиуса есть доля правды, а в надежде Гермионы был смысл. А ведь Регулусу казалось, что после смерти Рона надежды в Гермионе не осталось. Или дело было в том, что она боялась оказаться в мире, где всё будет как прежде, за исключением одного: в нём уже не будет Рона? В любом случае с того раза, когда Гермиона впервые пришла на сияние, она больше не заговаривала о спасении. И тогда Регулус решил завести разговор сам. – Я переплывал её не меньше сотни раз, – лёжа на берегу и закинув руки за голову, начал он, – доплывал до места, где кончалась река и начиналось сияние. Оно слепило меня, притягивало, и в какой-то момент я тянулся к нему, но никогда не решался дотронуться. – Почему? – тихо спросила Гермиона, повернув голову. Регулус пожал плечами. – Наверное, потому что в последний раз, когда я решился дотронуться до чего-то неизвестного, я умер, – горько усмехнулся он. – Не говори так, ты всё ещё живой, – укоризненно поправила его Гермиона. Регулус промолчал, не стал отвечать, что живым он себя чувствует только рядом с ней. А вскоре продолжил: – Помню, вслед за мной сюда угодила одна ненормальная, работница министерства. Та ещё была истеричка… Несколько недель изводила себя голодом, думая, что может умереть, а в итоге сошла с ума и бросилась в Арку. Флавиус не смог её удержать. Я услышал крик, но когда прибежал, было поздно. Это прозвучит ужасно, но я не слишком расстроился, когда увидел вместо неё сноп искр. – Регулус прикусил щёку с внутренней стороны и пожевал её. – Уже тогда мне следовало бы задуматься о том, что стоит всё время дежурить рядом с Аркой. Регулусу показалось – в сиянии, в которое он всматривался уже пару часов, он в очередной раз увидел принявший очертания Сириуса дымок, который медленно ускользал всё дальше в небо и в конце концов растворился в нём. – Я решил попробовать переплыть озеро через пару месяцев после его смерти, потому что думал: мне больше нечего терять. Но когда до сияния оставалось несколько дюймов, я внезапно ясно вспомнил, как он разлетелся на моих глазах на тысячи частиц, а я не смог этому помешать. И во мне что-то дрогнуло… Я не смог. Регулус краем глаза увидел, как Гермиона резко повернулась к нему. – А знаешь, что я думаю? – приподнялась она на локте. – Что все они… Все становятся сиянием. Они и есть сияние. И, может, если оно так притягивает, в нём спасение? За ним действительно тот мир, из которого мы когда-то сюда попали? Они ведь не могут… желать нам зла. Последние слова она произнесла несмелым шёпотом, и Регулус плавно поднялся и сел, развернувшись к ней. Гермиона смотрела на него, широко распахнув веки, и взволнованно дышала. На щеках играл румянец, губы были слегка приоткрыты, и в этот миг он видел, как на дне её глаз плещется сияние. Она была такой прекрасной, вновь такой живой, как в первые дни, когда сюда попала, что Регулус больше не смог сдерживаться. Осторожно, боясь спугнуть, он потянулся к ней и еле ощутимо дотронулся двумя пальцами до подбородка, слегка приподнимая его. Регулус видел, как пристально Гермиона смотрит, не моргая, не сводя глаз, словно выжидая: хватит ли ему смелости, чтобы сделать ещё один шаг? Прикоснуться к губам, на которые сияние отбрасывало сиреневатый свет? Прикоснуться к сиянию хотя бы таким способом? И он решился. Осторожно провёл кончиком языка по её нижней губе, готовясь отпрянуть в тот же момент, если Гермиона оттолкнёт. Но она не делала ничего – только замерла, задержала дыхание, глядя со смесью изумления и чего-то такого, что заставило Регулуса положить руку ей на талию и уже смелее притянуть к себе. И тогда её веки медленно опустились, рот приоткрылся, и она, наконец, ответила на поцелуй. Сначала робко, словно сомневаясь, позволено ли ей это, а затем уже уверенней, встречаясь с его языком своим, нежно прикусывая губы так, что Регулусу казалось – он свихнётся от возбуждения. Она была такой нежной, податливой, что его моментально бросило в жар, и тут он вспомнил: он же не целовался целую вечность, раз позабыл, насколько это может быть приятно. Ему моментально захотелось большего, но он чувствовал, что Гермиона мягко упирается ладонью ему в грудь, не даваяя придвинуться ближе, но при этом позволяет целовать себя, а себе – отвечать на этот поцелуй. Он отстранился сам. Просто потому, что ещё несколько секунд – и он бы либо кончил, либо набросился на неё, а потом вряд ли повёл бы себя как джентльмен. Всё ещё придерживая Гермиону за талию и находясь в паре дюймов от её лица, Регулус смотрел на неё, на её приоткрытый влажный рот и отчаянно боролся с желанием приникнуть к нему вновь. Он слышал, как часто она дышала, видел, как беспокойно вздымалась её грудь, и практически ощущал, насколько ей самой хотелось того же, как ощущал и то, что пока она к этому не готова. – Уже поздно, – зажав ускользавшую силу воли в кулаке, словно синицу, готовую вот-вот вырваться на свободу, Регулус неохотно отвернулся и поднялся на ноги, – а я обещал Флавиусу помочь завтра кое с чем. – Хорошо, – чуть помедлив, ответила Гермиона, но так и не решилась поднять на него глаза. – Я посижу ещё немного здесь, а ты… Иди. Конечно, она знала, что он врёт. Но сейчас, в момент, когда его и наверняка её мучили вопросы типа: «Что только что произошло?» – или же: «Неужели это произошло?», а может: «Правильно ли, что это произошло?», эта ложь была их спасением. Когда Регулус уходил, он не видел, но знал: Гермиона смотрела ему вслед. День шестьдесят второй Гермиона ворочалась, не смыкала глаз до самого утра. Минувшей ночью было так душно, что даже прохладный воздух, врывавшийся в хижину через открытые окна и распахнутую настежь дверь, не мог хоть немного остудить её разгорячённое тело. – У тебя жар, Гермиона, – констатировал на утро Джонатан, удивлённо отнимая ото лба ладонь. В своей прошлой жизни, по ту сторону Арки, он был целителем и работал в паре с Элен, а потому Гермиона сразу пришла к нему. – Скорее всего, завтра ты будешь здорова, но сейчас тебе бы лучше попить отваров, сбивающих температуру. Но отвары не помогали, хотя Гермиона говорила обратное, выпивая уже третью чашку целебного чая и лёжа на софе под широкой тёплой кофтой Джонатана, которую то сбрасывала, то натягивала вновь. Она просто не хотела расстраивать Элен, которая целый день крутилась рядом и, очевидно, беспокоилась за её здоровье. А Гермиона в это время, наблюдая, как та то измельчала травы, то грела воду, то готовила новые компрессы и накладывала их ей на лоб, размышляла, что, наверное, причина её состояния всё же кроется в другом. Она не хотела думать об этом постоянно, но снова и снова мысленно возвращалась ко вчерашнему поцелую. Думала, а правильно ли это – целовать мужчину, когда сердце только недавно отпустило другого, которого уже нет в живых? Что бы сказал Гарри, если бы узнал, что она позволила вчера себя поцеловать спустя два неполных месяца после смерти Рона? Что бы он сказал, если бы узнал, что этот кто-то – Регулус Блэк? В голове не укладывалось. Просто не могло уложиться, что она снова что-то чувствует и чувствует это к Регулусу. Не то чтобы Гермиона не могла в него влюбиться, но… Но это был Регулус Блэк, брат Сириуса и формально человек, который старше на двадцать лет, а биологически – младше на два года. А если им удастся отсюда выбраться, что она скажет? «Добрый день, я побывала за Аркой и нашла себе там парня? Кстати, Рон умер у нас с ним на глазах, так что, может, рассказать, как это было?» Ужасно. Скорее всего, вчерашний поцелуй был самой ужасной ошибкой, какую она могла совершить, но… Как же ей понравилось её совершать. – Не кори себя. Сначала Гермиона предположила, что ей послышалась. Но когда она подняла удивлённый взгляд, Элен, невесомо присев на краешек софы, тихо повторила: – Не кори себя, Гермиона, за чувства к Регулусу. Это был шок. Настоящий шок: что Элен впервые с ней заговорила. Что она вообще заговорила. – Но откуда… – начала Гермиона, медленно принимая сидячее положение и ощущая, как кровь раскаляет щёки до предела. – Я вижу это, – слегка кивнула Элен и еле заметно улыбнулась. – Ты сегодня часто прикасаешься к губам. Он их целовал? Стыду Гермионы, помноженному на ошеломление, не было предела. Но как только она посмотрела в глаза Элен, наполненные такими теплом и нежностью, что сомнений не оставалось: та поймёт, что-то внутри Гермионы рухнуло, и она рассказала. Она практически на одном дыхании выдала всё, что по капле наполняло душу каждый день, а теперь и вовсе переполнило её. Элен держала Гермиону за руку, а Гермиона не могла остановиться и говорила, так много говорила: о Роне, о Регулусе, о запутанных чувствах, в особенности о чувстве вины, которое её терзало. А в конце, когда она, выдохшись, наконец подняла взгляд на Элен, то задала вопрос, на который больше всего хотела услышать ответ: – Подскажи, что мне делать? Луч полуденного солнца разрезал полумрак и красиво освещал лицо Элен, на котором блуждала загадочная улыбка. В хижине по-прежнему пахло травами, а над кокосовой чашкой, которая стояла на тумбочке возле софы, всё ещё закручивался слабый дымок, что говорило – отвар ещё не совсем остыл. Элен склонила голову набок и, немного помедлив, мудро изрекла: – Жить дальше, Гермиона. Вот, что тебе нужно делать. И если твоё сердце хочет снова полюбить – не запрещай ему. Элен совершенно точно не была способна на ложь, а потому Гермиона легко приняла её совет как нечто правильное, позабыв про любые «но». В конце концов, все самые сложные проблемы всегда имеют простое решение, ведь правда? И, наверное, Рон и Гарри действительно были бы рады, если бы знали, что у Гермионы появился шанс обрести счастье. Слышался приглушённый шелест листьев, журчание водопада и чьи-то далёкие шаги, а Гермиона смотрела на неё – такую молодую, прекрасную Элен, в чьей причёске и одежде – старомодном светло-русом каре и платье с низкой талией – чувствовался дух начала прошлого века, и думала, что Элен тут совсем не место. Ей бы жить по ту сторону Арки, проживать настоящую жизнь, которой она, со своей добротой и искренностью, была достойна. Ей бы растить детей и готовить им самые вкусные травяные отвары, а потом, как подрастут, давать вот такие простые, но мудрые советы. Элен ненавязчиво гладила её по руке, и в этом прикосновении было столько заботы и какой-то нерастраченной материнской нежности, что Гермиона не удержалась: – Ты могла бы стать прекрасной матерью, Элен. Разве ты не веришь, что отсюда можно выбраться? Та слегка покачала головой, грустно улыбнувшись. – Пока я чувствую, что нужна здесь, я никуда не уйду, Гермиона. В этом мы очень похожи с Флавиусом: он и мы с Джонатаном единственные, кто чувствует, что попал сюда неспроста. В этом наше предназначение: быть здесь и помогать таким, как ты, случайно оказавшимся за Аркой и нуждающимся в успокоительном отваре или чае, сбивающем температуру, – с доброй усмешкой коснулась она её лба. – Кстати, жар почти спал. – Но если мы решимся, – выпрямилась в спине Гермиона, облизнув пересохшие губы. – Если все мы решимся уйти за сияние, вы же с Джонатаном пойдёте с нами? Элен замерла. – Если я почувствую, что сделала здесь всё, что могла, то… Она не договорила – только приподняла уголки рта в подобии улыбки и замолчала. Возможно, Гермионе почудилось, но глаза Элен светились. Впервые или снова, но они светились надеждой. Гермиона думала об этом всю дорогу до водопада, вспоминала полуулыбку Элен, а потому улыбалась сама. Почему-то ей казалось, что этим разговором не только Элен помогла ей, но и она помогла той что-то осознать, а может, хотя бы мысленно решиться на то, о чём раньше Элен и подумать не могла. Взглянув на солнечные часы, сооружённые Флавиусом, Гермиона убедилась: сейчас возле водопада никого быть не должно. Жизнь за Аркой была подчинена кое-какому графику: не считая традиционных ужинов у костра, во время которых присутствовавшие обычно рассказывали истории из жизни, проведённой по ту сторону Арки, у каждого было назначенное время купания и маленькая обязанность. Так, Регулус, Флавиус и Джек рубили дрова, разжигали костёр и несли вахту возле Арки. Джонатан делал лекарственные смеси и собирал всё необходимое для них в лесу, а ещё иногда помогал Гермионе с Элен готовить и придумывать новые рецепты, чтобы хоть как-то разнообразить их скудный рацион, состоявший из фруктов, ягод и орехов, а ещё – из одной на всех плитки шоколада, которой вечно было мало. Гермиона подошла к кромке озера, затем, оглядевшись, убедилась, что никого поблизости нет: насколько она знала, все мужчины были заняты тем, что таскали дрова, которые Флавиус с Регулусом на днях накололи на несколько месяцев вперёд. А потому она, не задумываясь, стянула с себя всю одежду и, взглянув на своё никак не меняющееся нагое тело, подумала, что если бы она так питалась в обычной жизни, то уже давным-давно весила бы минимум на двадцать фунтов меньше. Войдя в ровно настолько прохладную, насколько требовала её разгорячённая кожа воду, Гермиона едва не застонала от блаженства и погрузилась в неё с головой. Вынырнув, она не спеша поплыла на спине к водопаду, любуясь плетёной, украшенной яркой зеленью крышей, которую создала природа, и наслаждаясь тем, как напряжение постепенно покидает тело, а взамен приходит желанное спокойствие. Но только став под струи водопада, ощутив, как с тяжёлым напором воды в реку утекают, растворяясь в ней, последние жалящие сомнения, остатки боли и вины, она почувствовала настоящую гармонию. Гермиона и сама словно растворилась в этом водопаде, став частью природы, пока подставляла лицо под прохладные струи и ощущала себя невероятно живой. Возможно, даже живее, чем когда-либо раньше. *** Регулус не знал, как себя вести. Он слышал от Джонатана, что Гермиона заболела, но не мог заставить себя прийти к ней, поинтересоваться самочувствием или же просто... Просто присесть рядом и помолчать, держа её, спящую, за руку, наблюдая, как трепещут её веки и то поднимается, то опадает грудь от мирного дыхания. Ведь это так легко было сделать тогда, когда он опекал её после смерти Рона. И когда их отношения не были осложнены вчерашним поцелуем. – Элен разговаривала с ней, – внезапно вырвал его из мыслей голос только что подоспевшего Джонатана. – Что? – выронил дрова Джек, а Регулус резко обернулся. У Джонатана был довольно всклокоченный вид, и по его тяжёлому дыханию было ясно: он бежал. – Я подошёл к хижине и услышал её голос. Она говорила, снова говорила с кем-то, кроме меня, – с тихой радостью повторил Джонатан, и на его лице появилась несмелая улыбка. Только тут Регулус осознал, что до сих пор держит на весу руки с занесённым топором, а потому тут же расслабил их, сбросив вниз, и позволил топору выскользнуть из пальцев. – Я же говорил, придёт день, – подошёл к Джонатану Флавиус и с улыбкой коснулся его плеча. – Она пришла в себя, видишь? Они смотрели друг на друга так, словно у них был какой-то общий секрет, а затем Флавиус притянул Джонатана к себе и по-отцовски обнял. Регулус увидел, как сморгнул слёзы Джонатан, растрогавшись, и ему стало неуютно. Каждый мужчина хоть однажды в жизни плакал, и едва ли найдётся тот, кому пришлось бы по душе присутствие в этот момент других людей рядом. Поэтому Регулус произнёс, почесав затылок: – Я, пожалуй, прогуляюсь немного. Спина совсем затекла. – А-й-й-й-я пойду отлить, – заметив его многозначительный взгляд, тут же протянул Джек, который, к счастью, хоть был и мертвецки пьян, но понимал: сейчас лучше оставить Джонатана и Флавиуса наедине. Регулус побрёл по лесной тропинке прочь, задумавшись, сможет ли он когда-нибудь полюбить кого-то так же сильно, как Джонатан любил Элен? Когда он невольно вспомнил о Гермионе, ему показалось это возможным. Ведь после смерти Рона, после того, как она пережила практически то же самое, что и он, ему до дрожи хотелось оберегать её, заботиться о ней так, как никто никогда не заботился о нём. Да что говорить! Если бы такое было возможно, он бы и вовсе хотел никогда не отпускать Гермиону из рук, потому как с некоторых пор она стала для него необходимостью, источником, который подпитывал в нём жизнь и давал силы бороться. – Эй, Регги, что, снова задумался кое о ком? – было ощущение, словно эти слова ущипнули Регулуса за зад, и он, остановившись, обернулся к Джеку, который, оказывается, всё это время брёл за ним. – Наш малыш наконец нашёл, кому засадить? – хрюкнув от смеха, не унимался Джек, и Регулус сам не заметил, как резко припечатал того к ближайшему дубу. – Какого чёрта ты говоришь? – яростно выплюнул он, уставившись в мутные от алкоголя глаза Джека. – Я лишь намекаю, – обдал его лицо перегаром тот, обнажив в хмельной ухмылке неровные желтоватые зубы. – Твои намёки страдают ожирением, – прошипел сквозь зубы Регулус, ещё сильнее вдавив в дерево плечи Джека, при этом прекрасно осознавая, что при желании тот отбросит его самого в сторону, словно беспомощного котёнка. Но Джек ничего не делал. Видимо, он просто опешил от реакции Регулуса, которая его в то же время забавляла. – Эй, малыш, я же просто шучу. Ну? – вскинул тот руки в примирительном жесте, но уже в следующую секунду совершил роковую ошибку, добавив: – И вообще, если ты не хочешь её трахать, мог бы уступить её мне. Если у Регулуса ещё оставались крохи самообладания, то последней фразой Джек просто выклевал их все до единой, словно дурная курица. А потому лицо Джека в этот же миг с характерным для ломающегося носа хрустом встретило кулак Регулуса, а уши – поток слов, проговорённых яростной скороговоркой: – Во-первых, я никакой тебе не «малыш», сукин сын, – Регулус опять замахнулся, а второй рукой взял за грудки пошатнувшегося Джека и вновь пригвоздил к дубу. Он не знал, откуда в нём столько силы. – Во-вторых, я не желаю больше никогда слышать из твоего поганого рта и слова в таком духе о Гермионе, усёк? И, в-третьих, что же ты никогда не вспоминаешь свою милейшую Дороти, когда говоришь о желании «засадить»? Помнится, раньше ты всюду сновал с её фотографией, рыдал на плече у Флавиуса, рассказывая о своей сопливой любви. Или что, пропил «любовь» вместе с мозгами? – Хватит, – еле слышно произнёс Джек, отвернув окровавленное лицо, скорчившееся в гримасе боли. – Хватит? – слегка опустил кулак Регулус. – Почему хватит? Тебе не нравится слушать про свою «бейби Ди», с которой ты поругался перед тем, как попасть за Арку? Может, поэтому она тебя выгнала из дома: она знала, что ты, кроме как пить и сыпать идиотскими словечками, ни на что не способен? – Хватит, Регги, прошу, – с мольбой посмотрел на него Джек и чуть сполз по дереву, но Регулуса уже было не остановить. Было ощущение, будто чудовище, которое уже не могло причинить вред самому Регулусу, нашло новую жертву и навёрстывало упущенное, изрыгая через его рот то, что обязательно ранит, ударит больнее, чем самый сильный кулак на свете. – Так вот: ты действительно ни на что не способен. Ты просто трусливое животное, Джек, ведь вместо того, чтобы попытаться отсюда выбраться с самого начала, что делал ты? – брезгливо окинул его взглядом Регулус. – Ты пил, жаловался на несчастную любовь и старался самоутвердиться за счёт своего грязного рта, изрыгающего одну фразу глупее другой. И знаешь что? – понизил тон Регулус и, отпустив Джека, сделал ещё маленький шажок к нему. – Мне тебя жаль. Потому что рано или поздно мы все выберемся отсюда, а ты по-прежнему будешь гнить здесь заживо, вечно, жалея самого себя за то, что сдался, не начав бороться, хотя где-то там тебя ждала единственная женщина, а может, и вовсе единственный человек на свете, который тебя всё же любил. Регулус едва успел отшатнуться в сторону, потому как Джек с отчаянным рёвом кинулся на него и наверняка бы избил до полусмерти, если бы не был так пьян. Поэтому он просто неуклюже повалился на землю, а после совсем не по-мужски зарыдал. И только когда Джек, захлёбываясь слезами и кровью, даже не попытался встать, Регулус понял, что натворил. Он с ужасом смотрел, как содрогаются плечи Джека, как грязные пальцы врезаются в кожу, силясь закрыть лицо, с которого на шею всё равно сочились смешанные с кровью слёзы, и ему вмиг стало так плохо, как будто все эти слова касались его самого. Регулус склонился к Джеку, но когда дотронулся до его плеча рукой, тот резко её скинул и яростно проорал: – Убирайся прочь, сволочь! Убирайся! И он отшатнулся, сделал пару широких шагов назад, а затем побежал, что есть сил, будто это могло помочь скрыться от кошмарного чувства вины, сдавившего грудную клетку и выворачивавшего душу наизнанку. Ему было тошно от самого себя, больно от своих слов, которые крутились в голове, противно звенели, а затем трансформировались в вопросы: «Зачем ты это сделал?», а ещё: «Что ты натворил?!», и Регулус мчался прочь, иногда спотыкаясь, иногда и вовсе падая, но тут же поднимаясь и продолжая бежать. Он сам не понял, как оказался у озера с водопадом, служившего общей купальней, и резко остановился, когда увидел на поросшем мхом валуне, покоившемся слева на берегу, простенькое жёлтое платьице. Конечно, он сразу узнал его, ведь оно когда-то принадлежало Элен, пока та не подарила его … Гермионе. Всё внутри будто оборвалось, и все мысли о Джеке вылетели из головы Регулуса, словно перепуганные птицы из гнезда. Он приказывал себе не смотреть, приказывал просто отвернуться и уйти прочь, но не мог. Судорожно дыша, он сжал ладони в кулаки и зажмурился до белых кругов, будто это помогло бы его и без того воспалённому воображению перестать выдумывать, вырисовывать во всех подробностях, как сейчас, стоит только открыть глаза и повернуть голову немного вбок, он увидит обнажённую Гермиону, по телу которой стекает вода, очерчивая каждый изгиб, прикасаясь к таким местам, до которых Регулус даже и не мечтал дотронуться. Над губой выступили капельки пота, и Регулус нервно слизал их, ощущая, как больно сдавливают брюки его возбуждённую плоть, которую нестерпимо хотелось сжать пальцами. Он, должно быть, извращенец, раз способен всего через минуту после того, как едва не уничтожил человека, думать о сексе. И эта мысль была столь чудовищна и неприятна, что Регулус невольно открыл глаза и, прежде чем успел подумать, наткнулся взглядом на Гермиону. Она стояла всего футах в сорока, под струями водопада, вполоборота к нему и, как Регулус и предполагал, была совершенно нагая. Ничего не замечая и немного прогнувшись в спине, она с закрытыми глазами мягко массировала запрокинутую голову и еле заметно улыбалась. Регулусу казалось, вся кровь прилила к паху в момент, когда он прошёлся взглядом по женственным линиям её бёдер, когда увидел небольшую красивую грудь, которая прекрасно уместилась бы в его ладони, и почти идеально плоский нежный живот, к которому нестерпимо хотелось прикоснуться, а затем скользнуть пальцами ниже… Он не заметил, как сжал набухший член сквозь брюки, понял это лишь в миг, когда признал, что просто не сможет сдержаться, ведь Гермиона слегка повернулась в его сторону и провела ладонями вниз, по шее к груди, которую слегка сдавила, издав лёгкий, едва слышный стон, влетевший к нему в одно ухо и окончательно выбивший через другое любые понятия о приличиях и воспитании. И Регулус, издав тихий рык, расстегнул ширинку и высвободил из белья возбуждённую до предела плоть. Он сам чуть громко не застонал, когда, не отрывая жадного взгляда от медленно ласкавшей себя Гермионы, обхватил ладонью член и слегка потянул. Чувствуя, как пот уже крупными каплями стекает со лба к виску, Регулус смотрел, как Гермиона пальцами скользит по влажной коже вниз, к животу, как одной рукой гладит себя по бедру, а другой… Чёртов свет… Другой гладит себя там, и он осознал, что ещё никогда оргазм не был так близок, а затем, так ярок, как сейчас, когда было достаточно всего пары движений, чтобы он постыдно кончил, наблюдая, как последний извращенец, за девушкой, ради которой сегодня едва не убил, а может, и в самом деле морально убил человека… Девушкой, которая сводила его с ума, которая ему искренне нравилась… Хотя нет. Которую он, похоже… любил и с которой поступил самым отвратительным образом, позволив низким инстинктам взять верх. Видимо, не Джек был чудовищем. Регулус сам был чудовищем, которое не способно совладать с гормонами. Он резко дёрнулся, зажмурившись, и едва не упал, зацепившись ногой за какую-то корягу, а потом заставил себя бежать прочь, на ходу натягивая бельё и брюки. Ускоряя темп, он тщетно пытался выкинуть из головы образ обнажённой Гермионы, которую теперь хотел так, что потребовалась небывалая сила воли, чтобы не броситься в обратную сторону и не овладеть ею прямо там, под водопадом. Он снова возбуждался и снова корил себя за это, чётко осознавая, что после такого поступка просто не сможет посмотреть ей в глаза. Он просто не сможет с ней нормально разговаривать, потому что будет так сильно её хотеть, что это станет очевидно тут же, стоит лишь опустить взгляд на его топорщащуюся ширинку. А потому Регулус следующие три дня, мучаясь стыдом и чувством вины, как мог, избегал её. Не приходил на сияние, не ночевал в хижине и не появлялся на ужинах у костра. И, несмотря на то, что ему хотелось поговорить с Джеком, у него всё же не получалось заставить себя появиться в многолюдном месте, где был риск встретить Гермиону. Но на четвёртый день она нашла его сама в глубине леса. Нашла и сказала, едва сдерживая слёзы: – Джек ушёл за сияние. День шестьдесят седьмой Гермиона ушла искать Регулуса, а нашла бутылку с огневиски, оставленную на берегу озера. И, конечно, первый, кому она об этом сообщила, был Флавиус. Он как раз затачивал перочинным ножиком сук, на котором было бы удобно жарить фрукты, и с беспокойством от странного предчувствия смотрел на алевшие облака, когда услышал отчаянный крик Гермионы: – Джек пропал! Они искали его целый день, во время которого прошерстили весь остров. Они обогнули каждое почерневшее от скорби дерево Мёртвого леса, утопавшего в такой же мёртвой, сухой почве, но не нашли ничего. Они проверили дно всех, даже самых мелких озёр, исходили вдоль и поперёк заросли деревьев и диких кустарников, а ещё заглянули в каждую, даже самую непригодную для того, чтобы спрятаться, пещеру. Но тщетно. От взгляда Флавиуса не укрылось, что болезненней всего весть о пропаже Джека воспринял Регулус, который даже после того, как все остальные сдались, продолжил поиски и вёл их до самого утра следующего дня. Гермиона не отставала от него ни на шаг, вот только, по её словам, Регулус ни разу даже не взглянул на неё. Он словно замкнулся в себе, обронив лишь однажды, что «в этом» его вина. А потому Флавиус не удивился, когда, проснувшись, обнаружил возле своей хижины сидевшего на земле Регулуса, воспалённым взглядом уставившегося вдаль. Его щёки были влажными, и это был второй раз за двадцать лет, когда Флавиус увидел его слёзы, а затем услышал в его голосе такую боль, что сомнений не оставалось: он искренне считает, что совершил нечто ужасное, в чём теперь раскаивается. – Он просто шутил, Флавиус, – еле слышно говорил Регулус, – он ведь перебрал, а потому перегнул палку, а я… Я вспомнил Дороти, его «бейби Ди». – Регулус… – с лёгкой укоризной протянул Флавиус, покачав головой. – Я хотел его задеть. Хотел, чтобы он почувствовал, каково это… Облако плавно отплыло в сторону, обнажив яркое кровавое солнце, и Флавиус мысленно проклял его. Но Регулус, поморщившись не то от луча, упавшего на лицо, не то от боли как ни в чём не бывало продолжил: – Каково это, когда затрагивают что-то столь важное для тебя, что ради этого ты готов убить. Но я не подумал, что… задел в нём то, ради чего он готов умереть. Воцарилось такое молчание, что все звуки, издаваемые природой, казались оглушающе громкими, и Флавиус подумал – пора. – Какой же ты глупый, Регулус, – вздохнул он, положив руку ему на плечо. – Ты в самом деле уверен, что Джек погиб? Регулус замер, а затем медленно поднял на Флавиуса изумлённый взгляд. Флавиус слегка улыбнулся. – Ты помог ему, ты сделал то, чего я не смог когда-то: ты до него достучался, разбудил в нём злость, которую Джек трансформировал в смелость, ведь в этот раз, вместо того чтобы всё крушить на своём пути, как он делал раньше при упоминании Дороти, он решился на другой шаг. Он выбрал жизнь и, думается мне, выбрал её осознанно, раз не бросился в Арку, а захотел уйти за сияние. Он решился сделать шаг вперёд, а не назад, понимаешь? Флавиус видел, как понимание действительно постепенно отражалось в глазах Регулуса, и не мог удержаться от ухмылки, услышав вопрос: – Но почему он не сделал этого раньше, если всегда верил тебе? Почему… – А почему Элен заговорила только вчера, впервые за многие годы? Почему Гермиона только несколько дней назад честно призналась самой себе, что ты ей небезразличен? Почему ты позволил себе полюбить её и опять впустить в сознание мысль, что спасение возможно? Регулус будто застыл, вдохнув, но забыв выдохнуть. И Флавиус ответил за него: – Потому что любая рана затягивается, дай ей только время. И когда это происходит, ты снова начинаешь во что-то верить и снова находишь в себе смелость жить, но уже не можешь довольствоваться малым. Ты уже не хочешь просто существовать на этом перевалочном пункте, потому что стал другим – и тебе нужно идти дальше. И это толкает тебя к реке, а затем за сияние, потому что ты уверен: там спасение. И если ты усвоил урок, то обязательно спасёшься, поверь мне, и всё оставшееся тебе время будешь смаковать каждую секунду жизни, которой теперь знаешь цену. Подумай, разве не этому учит нас место, где всё сломанное – чинится, всё испорченное – восстанавливается, всё больное – выздоравливает? Мы не меняемся физически, но, если нам хватит внимательности остановиться и прислушаться к себе, мы поймём, что меняемся морально, становимся сильнее, пока мы живы и готовы преодолеть любые трудности, которые, по сути, ничто по сравнению со временем, которое залечит любую рану. В этом и заключается великая мудрость, которую нам преподносит существование здесь. В этот день Регулус, Гермиона и Джонатан с Элен решили уйти за сияние, переждав последние сутки. Флавиус не мог поверить, что он всё же вот-вот завершит главное дело своей новой жизни. Он чувствовал себя впервые по-настоящему счастливым. *** Когда она пришла, чтобы провести последнюю ночь под небом, сотканным из сияния, Регулус был уже там. Как обычно сидел, обхватив колени руками, и смотрел вверх. Необычным было другое: впервые во время сияния он выглядел таким… одухотворённым? Таким спокойным и расслабленным, что Гермиона боялась: сделай она шаг – разрушит этот момент, полный гармонии. А потому она просто вглядывалась в него и тихо любовалась лёгкой полуулыбкой, которая делала и без того симпатичное лицо Регулуса до невозможности красивым, пока сияние освещало его кожу бледным, но тёплым светом. – Так и будешь стоять или составишь компанию? – не сводя взгляда с небосвода, внезапно поинтересовался Регулус, и Гермиона еле заметно вздрогнула. – Прости, я, наверное, помешала… – неловко заправила она прядь за ухо, сделав пару несмелых шагов в его сторону. Регулус медленно обернулся и впервые с того момента, как они поцеловались, взглянул ей в глаза. Сердце Гермионы ёкнуло, и она неслышно вздохнула, в то время как на лице Регулуса промелькнула тень какой-то эмоции, и он отвёл взгляд. – Не говори глупостей, – сказал Регулус и слегка нахмурился. Было ощущение, будто его что-то гложет, и Гермиона чувствовала: она тому причина. Опасения подтвердились, когда она села к нему немного ближе, чем всегда, а он уже хотел было отодвинуться, но, видимо, вовремя одёрнул себя. Прикусив губу от обиды, Гермиона какое-то время молчала, но вскоре выпалила: – Что происходит? Почему ты меня избегаешь? Регулус ответил не сразу – лишь нахмурился и напрягся ещё больше, но потом неохотно выдал: – Дело не в тебе. – А в чём? – тут же задала вопрос Гермиона, всматриваясь в его лицо, в котором уже не было и намёка на одухотворённость. – Очевидно, во мне, – после небольшой паузы ответил Регулус с ноткой грусти. Казалось, сердце Гермионы только что высоко взлетело, но тут же бросилось вниз. – Ты… – проглотив ком в горле, начала она, – …ты жалеешь о том, что здесь произошло в прошлый раз? – Конечно нет. Он ответил так резко, что она даже растерялась. – Но в чём… – Ты действительно хочешь знать? – вновь повернулся к ней он и на этот раз посмотрел прямо в глаза таким взглядом, что от поясницы по телу разбежались мурашки, а низ живота свело от желания вновь ощутить руки и губы Регулуса, которому сейчас она была готова позволить гораздо больше, чем в прошлый раз. – Да… Я хочу, – выдохнула Гермиона и, осознав двусмысленность фразы, немного покраснела. Может, ей почудилось, но зрачки Регулуса слегка расширились, как если бы он уловил эту двусмысленность тоже, а взгляд мельком скользнул на её губы. В какой-то момент ей показалось: сейчас он её поцелует, как в прошлый раз нежно обняв за талию, но этого не произошло. – Меня тянет к тебе, – поднял глаза Регулус, полностью развернувшись к ней, – так сильно тянет, что я едва себя держу каждый раз, когда оказываюсь рядом. Мне недостаточно просто говорить с тобой, мне хочется большего, гораздо большего. И дело здесь не в простой похоти, Гермиона, а в том, что я хочу быть с тобой, хочу обладать тобой, хочу, чтобы ты была только моей. Я хочу тебя обнимать не как подругу, а как возлюбленную, хочу целовать тебя и не чувствовать, как твоя рука упирается мне в грудь в предупреждающем жесте, не позволяя прижать тебя так близко, как я того желаю. Он замолчал, словно проверяя её реакцию, а Гермиона просто не могла найти слов. Она смотрела в потемневшие глаза Регулуса, и ей казалось, что где-то внутри расцветает её личное сияние, будто само небо пустило маленькие ростки в душу, а Регулус словами заставил их взойти. – И я думаю, что я… – Регулус закусил губу, глядя так, что она поняла всё без слов, которые он всё же озвучил: – Я люблю тебя. И я так хочу тебя, что лучше бы тебе держаться от меня подальше, пока ты не будешь готова ответить тем же. Если ты будешь готова ответить тем же. Она сказала ему своё «я готова» беззвучно: просто потянулась к нему и горячо приникла к губам, обвивая шею руками. В первую секунду он опешил – точно так же, как она сама почти неделю назад, но в следующую… В следующую Гермиона почувствовала, что её внутреннее сияние распустилось пышными эфемерными цветами и пролилось в каждую клеточку тела, потому что Регулус наконец ответил на поцелуй и притянул её к себе. На этот раз между ними не было её выставленной вперёд ладони, которая сдерживала бы их в желании прильнуть друг к другу, а потому Гермиона едва слышно застонала, ощущая, как крепко руки Регулуса прижимают её к своему сильному телу, как восхитительно скользит его горячий язык по её губам, как жарко ей самой становится от осознания, что они проводят это последнее сияние так, как она втайне мечтала. И на этот раз совершенно не хотелось думать, правильно ли это? Нужно ли? Будет ли она потом жалеть? Потому что Гермиона знала лишь одно: ей это необходимо, а что до правильности – она всю жизнь нарушала правила. Внезапно Регулус одной ладонью скользнул вниз и упёрся в землю за спиной Гермионы, а второй – перехватил её за талию и медленно уложил на мягкую траву, не разрывая поцелуй, который стал жёстче. Теперь они оба тяжело дышали, задыхались от ощущения такой близости, что кружилась голова. Они кусали губы друг друга, всё сильнее вжимались друг в друга ртами и целовались как в последний раз. А может, так оно и было? Гермиона чувствовала возбуждение Регулуса, чувствовала, как он вжимается напряжённой плотью ей в бедро, и от этого только сильнее заводилась, двигалась навстречу, желая ещё ближе ощутить его. Ощутить его полностью. – Ты же понимаешь, что если мы сейчас продолжим, то я не смогу остановиться? – резко разорвав поцелуй и наклонившись так близко, что они соприкоснулись лбами, хрипло спросил Регулус. – Не говори – испортишь, – повторила Гермиона фразу, которую услышала от него, когда пришла на сияние в первый раз, и Регулус впервые за много дней улыбнулся ей, вновь став настолько красивым, что Гермиона нетерпеливо притянула его к себе. Она судорожно глотала ртом воздух, чувствуя, как Регулус спускается поцелуями к шее, нежно прикусывает кожу, а затем, поддев подол лёгкого платья, тянет его вверх, при этом плавно скользя по бёдрам к талии и опаляя и без того разгорячённую кожу ладонями. Гермиона привстала, помогая стянуть с себя ставшую бесполезной одежду, а затем принялась расстёгивать рубашку Регулуса, не решаясь поднять взгляд. К щекам прилила кровь, когда она стянула её с него и прикоснулась рукой к крепкой груди, ощущая кончиками пальца биение сердца. – Ты такой… – начала она, а потом не спеша провела рукой по обнажённой коже вниз, замерев у пояса брюк. – Не говори – испортишь, – с рыком перехватил он её запястье и вновь повалил Гермиону на землю, накрывая ртом ставший невероятно чувствительным сосок. Гермиона охнула и выгнулась в спине, чувствуя, как восхитительно Регулус ласкает её грудь, как уверенно его рука скользит по внутренней стороне бедра всё выше, а потом и вовсе касается её там, где ей сейчас было просто жизненно необходимо его ощутить. Судорожно глотая ртом воздух, пытаясь не думать о том, что Регулус стаскивает с неё бельё, Гермиона трясущимися руками потянулась к его паху, расстегнула ширинку, но вмиг забыла обо всем, когда почувствовала, как его указательный и средний пальцы скользнули внутрь, а большой – накрыл клитор. И Гермиона уже не могла разобрать, стонет ли это она или слышит чьи-то другие стоны, потому ей казалось, она сходит с ума. Просто теряет рассудок из-за его пальцев, которые так правильно, именно так, как нужно, двигались в ней, что оствалось только это пульсирующее, всё разрастающееся возбуждение, которое ещё немного, совсем немного и… Но она не хотела этого без него. Медленно открыв глаза, Гермиона обхватила Регулуса за запястье и мягко потянула вверх. Видимо, её взгляд говорил лучше любых слов, потому что Регулус, на миг замерев, всё же не спеша вытащил из неё пальцы, но лишь для того, чтобы, наконец, войти в неё. Гермиона громко застонала, когда он сделал это. Плавно, осторожно, продвигаясь всё дальше, так восхитительно заполняя, что казалось, вот она – самая правильная вещь на свете. Гермиона запрокинула голову и сама вскинула бёдра так, что с губ Регулуса сорвался полустон-полувздох. – Лучше не надо, – сквозь зубы прорычал он, обхватив её лицо ладонями и вновь склонившись к ней так, что их лбы соприкоснулись, а в следующую секунду подался назад и снова вошёл до упора. И когда он начал размеренно двигаться, растягивая, давая привыкнуть к себе, Гермиона уже не различала, где кончается сияние и начинаются они сами. Она смотрела на звёздное, теперь ставшее аквамариновым небо, видела, как облака набухают, разрастаются, как и это тягучее, плавящее кожу чувство внизу живота, заставляющее её стонать сильнее, сжимать, царапать спину Регулуса, который от этого только заводился всё сильнее и начинал двигаться жёстче. Этого было достаточно, чтобы в какой-то момент Гермиона, увидев, что небо словно падает на них, тоже упала, упала в сияние. И когда её тело мелко потряхивало от разрядившегося возбуждения, от ощущения, как внутри разливается тепло Регулуса, последовавшего за ней, а голова кружилась так, что всё вокруг напоминало мелькающее, движущееся цветное марево, она сама словно стала сиянием. Они оба стали сиянием. День шестьдесят восьмой Регулус никогда не умел прощаться. Расставаясь с семьёй, он не сказал и слова перед тем, как уйти. Но, с другой стороны, к тому моменту его отвращение к их взглядам стало настолько нестерпимым, что он и не видел смысла долго распинаться перед людьми, вмиг ставшими совершенно чужими. Но сейчас, когда он стоял на берегу реки напротив Флавиуса, ему хотелось сказать так много слов, а он не мог найти ни одного. Целый день он держался, пытался разговаривать с ним как ни в чём не бывало, и все, в общем-то, вели себя так же, вот только глаза выдавали печаль, щемившее душу сожаление от того, что, возможно, они больше не увидятся никогда. А всё потому, что Флавиус решил остаться. Они не знали почему, но он сказал, что будет ждать от них весточки, будет дежурить возле Арки до тех пор, пока не получит знак, благодаря которому поймёт: они живы. Флавиус убеждал их: они обязательно увидятся, только позже, но Регулус почему-то был уверен, что нет. И от этой мысли каждый раз так щипало в носу, что он вынужден был до боли сжимать переносицу и, крепко зажмурившись, уговаривать себя не показывать слабость. Потому что видел: Флавиус и сам держался из последних сил, а их слёзы делают ему только больнее. Гермиона целый день старалась уговорить его пойти с ними, но Флавиус отвечал твёрдым отказом. Говорил, что только после завершения одного важного дела сможет подумать о себе. И хотя они не говорили этого вслух, каждый ощущал, что этот лёгкий завтрак возле хижины Флавиуса, эти дурачества в воде и вечерний ужин у костра – всё это в последний раз. А сейчас, когда они впятером стояли на берегу реки, в которой медленно зарождалось сияние, Регулус смотрел, как Джонатан крепко обнимает Флавиуса, смаргивая слёзы, а потом отходит в сторону, чтобы дать попрощаться Элен, которая тут же прижимается к его груди, тихо плача. То, что Элен и Джонатан решились уйти за сияние, очевидно, стало неожиданным решением даже для них самих. Просто в какой-то момент Элен сказала: «Пора», и Джо согласился, почувствовав то же самое. Словно решение Регулуса, которое поддержала Гермиона, придало им двоим не только смелости, но и уверенности, что здесь они уже сделали всё, что могли. Что они выполнили свой долг. После Элен к Флавиусу подошла Гермиона и так сильно стиснула его шею в объятиях, не сдерживая рыданий, что Регулус почувствовал: у него самого вот-вот выступят слёзы. Когда настала очередь Регулуса прощаться, закат плавно растворялся в голубоватом свечении сияния, пахло горной свежестью и слышались слабые девичьи всхлипы. Регулус подошёл к Флавиусу, который смотрел на него со слабой улыбкой, и остановился в нескольких футах от него, взглянув в добрые практически угольного цвета глаза. Иногда Флавиус шутил, что чернее его кожи могут быть только его радужки, и сейчас, вспомнив эту дурацкую шутку, Регулус ощутил, что нижняя губа предательски трясётся, а он сам скоро присоединится к в открытую плакавшим Гермионе с Элен. Даже Джонатан безмолвно смахивал тёкшие по щекам слёзы, не стыдясь этого. – Эй, Рег, ну ты же не распустишь нюни, верно? – усмехнулся Флавиус, с хлопком положив ему руки на плечи, а Регулус, сжав челюсть, покачал головой и не смог вымолвить и слова, потому что в горле стоял такой ком, что ему было трудно даже дышать – не то, что говорить. – Возьми это, Регги, – внезапно достал Флавиус из кармана наглухо закрытую небольшую медную коробку и сунул её ему в ладонь, – и пообещай, что откроешь её только через сутки после того, как вы дадите мне знать, что живы. Обещаешь? Регулус кивнул, а затем, не выдержав, крепко обнял Флавиуса, прижимаясь щекой к его плечу. – Спасибо, спасибо тебе за всё… – еле выдавил он, ощущая, что не может просто отпустить из своей жизни его, человека, который стал ему ближе, чем отец. Он для всех них стал настолько родным, что расставаться было так сложно, будто из тебя заживо извлекают целую половину сердца, а взамен оставляют лишь воспоминания. И внезапно Регулус почувствовал, что Флавиус, который так отважно держался целый день, посмеиваясь над их скорбными лицами, тоже крепко обнял его в ответ, шепча: «Мой мальчик… Мой славный мальчик…» И Регулус не видел, но знал: Флавиус так же безмолвно плачет, пока сияние медленно топит закат в реке и в конце концов заполняет собой небо, сливающееся с водой. – Ну всё, всё, Регги, иди, – похлопал его по плечу Флавиус, отстраняясь. Его лицо вновь озаряла светлая улыбка, пока слёзы текли из уголков глаз. – И береги её, – кивнул он на Гермиону, – ты сможешь сделать её счастливой. В последний раз Регулус обернулся, когда зашёл в реку по ключицу. Флавиус всё так же стоял на берегу и смотрел им вслед, улыбаясь, и его кожа по-прежнему казалась угольно-чёрной на фоне белых брюк и рубашки, но Регулус подумал, что человека светлее, чем Флавиус, он вряд ли когда-либо узнает. Регулус так и не сказал ему заветное «Прощай» и даже не помахал рукой, потому что надеялся: они ещё встретятся. Ему хотелось в это верить, и он верил, потому что теперь, когда они вчетвером, пронёсшись сквозь сияющий знакомый туннель, вынырнули на поверхности моря и увидели огромное судно неподалёку с мельтешившими на нём людьми, Регулус знал: иногда это не бессмысленно. День восьмидесятый Он провёл за Аркой более двухсот лет, но лишь двенадцать последних дней практически не отходил от неё ни на шаг. Он приготовил всё необходимое: разложил еду, поставил воду, притащил кресло, хоть на это и потребовалось потратить не один час, а ещё сделал самое главное – положил прямо напротив Арки в десяти футах книгу, которую писал все эти годы, страницу за страницей каждый день, перед сном. Он был уверен: тот, кто прочтёт её, и минуты не будет сомневаться – спасение за сиянием. Ведь в этой книге была история его настоящей жизни, жизни за Аркой, где Флавиус наконец-то смог найти своё предназначение и совершить самый главный для него подвиг, о котором не напишут в газетах, но благодаря которому он сможет помочь тем, кого угораздит так же, как и его когда-то, попасть за Арку. Он сэкономит их время и через страницы поможет понять всё самое важное, всё, что следует знать человеку, чьё первое желание будет броситься прочь. Конечно, Флавиус понимал: скорее всего, он не сможет всех уберечь от ошибки, но надеялся, что кто-то всё же обратит внимание на раскинутые перед Аркой листы бумаги или же на вбитые в землю самодельные таблички с написанными на них и казавшимися сейчас смешными, но на самом деле очень важными призывами: «Не дотрагивайся до Арки! Прочти книгу – в ней спасение». И если это сохранит хотя бы одну жизнь, то будет уже не зря. Флавиус не мог ошибаться, он был уверен, что прав, но всё равно сомнения кружили рядом, словно рой надоедливых пчёл. Он постоянно думал о Регулусе с Гермионой, которые – Флавиус знал – подарили себя друг другу во время их последнего сияния, а теперь… Что теперь? Живы ли они? В порядке ли? Он вспоминал нежную Элен и её опору – Джонатана, которые так мечтали стать родителями, и Флавиус не сомневался: если они выбрались, судьба обязательно подарит им дитя. Но всё ли хорошо? Смогли ли они выйти из-за сияния и начать новую жизнь? Вылетевшая ласточкой из озарившейся светом Арки записка стала ответом. Флавиус, резко подскочив, подбежал к ней и, рухнув на колени, нетерпеливо развернул. Вверху было одно слово: «Сияние», а чуть ниже постскриптум: «Надеемся увидеться скоро» – и подпись: «Гермиона, Регулус, Элен, Джонатан, Джек и Гарри Поттер, который уже начинает волноваться, что скоро мир забудет про него, узнав о подвиге нового Героя». Флавиус тихо рассмеялся и свернул записку. Зажав её в кулаке, он не спеша поднялся и, вскинув подбородок, направился прямо к Арке. Он знал: они поймут уже через сутки, что ему больше не нужно быть героем, чтобы стать счастливым, обретя настоящий покой. Ему нужно другое. Флавиус остановился, когда ему осталось сделать последний шаг. Обернулся к медленно уходившему за горизонт солнцу и внезапно понял: небо больше не кровило закатом. Скорее протягивало ему лучистые руки, звало его, чтобы потом вместе раствориться в сиянии. И Флавиус протянул ему ладони в ответ, падая на Арку. Он улыбался. Ещё никогда закат не казался ему таким прекрасным. День первый Эти двенадцать суток прошли, словно во сне. После того, как они вместе с Регулусом и Джонатаном с Элен вынырнули на поверхность, не прошло и получаса, как их заметили и подняли на проходивший неподалёку маггловский круизный лайнер. Никто не мог понять: откуда взялись посреди безбрежного океана, недалеко от известного Бермудского треугольника, четверо людей, а они не знали, что сказать. А потом были больницы, звонки, объяснения, перелёты, снова объяснения и дом, наконец-то, родной дом, где плакали родители, где встречали друзья и пахло теплом. И Гермиона что-то говорила, опять объясняла, рассказывала о том, что пережила, но в какой-то момент выдохлась совсем и позволила Регулусу продолжить за неё. Всё это время он практически не отпускал её руки, за что она была ему от всего сердца благодарна, чувствуя, как приходит в себя. Через неделю им удалось разыскать Джека, который впервые на их памяти был трезв, но плакал так сильно, обнимая их всех по очереди, что казалось, он выпил не меньше ведра огневиски, которое в реальной жизни, к сожалению, имело свойство заканчиваться. А позже плакала и сама Гермиона, когда стояла рядом с могилой Рона. На соседнем надгробии было написано её имя. Они все: Джек, Джонатан с Элен и она с Регулусом – решили начать новую жизнь после того, как выполнят последнее желание Флавиуса. Чтобы пробраться к Арке им пришлось ответить на больше чем несколько сотен вопросов работников Министерства, а ещё получить официальное разрешение, которое нужно было ждать целые сутки. А когда они оказались в огромном пустом зале напротив Арки, Гермиона испытала дежавю: она снова была здесь с Гарри, стояла рядом и смотрела на разноцветную плазму, забравшую так много людей и не давшую никому возможности вернуться. Но в этот раз кое-что было другим: Гермиона не позволила себе подойти ближе, а потому Регулус сделал это за неё – бросил записку в Арку, в плазму, на которую они потом ещё долго смотрели, будто ожидая ответа. – Услуга за услугу, – усмехнувшись, сказал ей Регулус на следующий день, передавая в руки ту самую коробку, которую Флавиус велел открыть не раньше, чем через сутки. – Я отправил записку – твоя очередь. Гермиона, закусив губу, быстро прошлась взглядом по лицам новых друзей: Элен, которую Джонатан обнимал за талию, Джека, снова абсолютно трезвого и стоявшего неподалёку, и, наконец, Регулуса, который ободряюще смотрел на неё и словно мысленно шептал: «Ты сможешь». Палочка в ладони ходила ходуном, когда Гермиона коснулась ею металлической крышки, вмиг отлетевшей в сторону. Внутри лежала небольшая записка, так добросовестно, но неаккуратно завернутая в целлофан, что Гермиона невольно улыбнулась, вспомнив не очень красивую, но по-настоящему удобную и надёжную мебель, которую соорудил Флавиус своими руками. Гермионе казалось, сердце выпрыгнет из груди, когда она достала слегка помятый лист и начала читать. С каждым новым предложением ей становилось всё тяжелее дышать, и она не заметила, как принялась плакать – просто увидела, как падавшие на бумагу капли размыли чернила, превратили в кляксы трепетно выведенные слова. В конце концов сказанные слова прощания. Когда она закончила, колени сами подогнулись, но Регулус быстро её подхватил, помогая плавно осесть на пол. – Что случилось? – тихо спросил он, присев рядом, хотя Гермиона была уверена: он знает ответ. Она медленно подняла голову, моргнула и с улыбкой спросила: – Финляндия, Норвегия или Исландия*? – Регулус непонимающе мотнул головой, и она добавила: – Выбирай, куда мы отправимся, чтобы увидеть Флавиуса? На какое-то время воцарилась тишина, сотворённая из недоумения. – Но как он там оказался? – послышался голос Элен. По щекам Гермионы по-прежнему текли слёзы, когда она произнесла: – Он стал сиянием. Конец *страны, в которых можно увидеть полярное (северное) сияние