Recovery

      Переродки прыгают на Рог изобилия, стремясь достать меня, разорвать в клочья; когти шумно скользят по гладкому металлу, так что хочется бросить лук и зажать ладонями уши. Стараюсь не вглядываться в жуткие морды капитолийских чудищ, но у меня не получается. Против своей воли я вижу их во всех подробностях, и что-то явно идёт не так; не должно быть среди этой стаи вот того переродка с поразительными сине-зелёными глазами, как у Финника, и разве должен вон тот, третий справа, так неуловимо напоминать Боггса? Я почти теряю равновесие, но остаюсь на месте, и в этот момент один из переродков одним прыжком оказывается рядом со мной; прежде, чем это существо с протяжным рыком набрасывается на меня, я встречаюсь с ним взглядом. В ответ на меня смотрят глаза Прим.        – Прим! – кричу я и от собственного же крика просыпаюсь. Лоб покрыт испариной, из глаз сами по себе начинают течь слёзы, и я снова – в который раз – принимаюсь реветь белугой. Рыдания не приносят желанного облегчения. Я почти физически ощущаю зияющую рану на моей груди, рану с рваными краями, сочащуюся кровью. Ощущение такое реальное, что я прикасаюсь к коже пальцами, но, конечно, никакой раны не нахожу. Только начинаю царапать грудь ногтями, стремясь во что бы то ни стало добраться до источника боли. Так и сижу на постели, продолжая реветь и раздирать пальцами кожу; временами рыдания становятся тише, а порой, напротив, я почти кричу сквозь слёзы. Это длится довольно долго, пока в открытое окно спальни не заглядывает рассвет.       Утром приходит Пит. В его пакете – свежая выпечка. Я рассеянно ставлю на стол мясной пирог, приготовленный Сальной Сэй накануне. Пит в ответ на моё немое приглашение садится за стол; завтрак проходит в полной тишине, и я даже не поднимаю глаза на Мелларка. Только убирая со стола, я понимаю, что ни Пит, ни я не съели ни кусочка. Неужели мы просто сидели рядом и пялились в пустые тарелки? Хотя это уже не первый так называемый приём пищи, когда мы просто забываем поесть.       Я выхожу во двор и вижу, что Пит поливает кусты примулы. Ловлю себя на том, что наблюдаю за его движениями с каким-то неожиданным диким интересом, стараясь не упустить ничего. Закончив, он удивлённо смотрит на меня, а после говорит мне первые за это утро слова.        – Когда ты в последний раз нормально спала?       В ответ пожимаю плечами. Я не смотрела с утра в зеркало, но могу представить, как выглядит моё лицо после ночных слёз; впрочем, не могу сказать, что меня действительно волнует то, как я выгляжу. Но догадаться о том, что я сплю в лучшем случае по несколько часов, Питу нетрудно. Ведь он сам наверняка мучается от кошмаров.        – А сам-то? – спрашиваю я, и мой голос звучит болезненно-хрипло: то ли от того, что я так мало говорю, то ли от пролитых ночью слёз. Вглядываюсь в лицо Мелларка; его голубые глаза выглядят огромными на фоне заострившихся скул, а сам Пит бледен, как от лихорадки. В ответ на мой вопрос он просто качает головой.        – Мы раньше спасали друг друга от ночных кошмаров. Правда или ложь?        – Правда, – на автомате отвечаю я. Мы несколько секунд – или минут? – не сводим глаз друг с друга, а потом я говорю ему, что иду охотиться, и собираюсь пройти мимо него, но неожиданно останавливаюсь рядом. – Приходи вечером. Мы могли бы попробовать спасти друг друга снова.       Почему-то мне кажется, что он не придёт. Не то чтобы я думала обо всём этом во время охоты, но, вернувшись домой и зачем-то – видимо, в попытке хоть чем-то себя занять – принявшись перебирать старые книги, я ловлю себя на мысли, что всё это как-то опрометчиво, что ли. Пит всё ещё страдает от приступов, и, наверное, ему вряд ли удастся когда-нибудь полностью исцелить своё сознание от яда ос-убийц. Наверное, мне опасно находиться с ним рядом, когда он во власти сна. Мало ли, в самом деле, что может произойти, если, проснувшись, он обнаружит рядом меня... Меня, которую его учили ненавидеть.       Но в любом случае я не боюсь. После всего, что со мной происходило, Пит сам по себе явно не входит в список моих страхов. К тому же я всё ещё думаю, что он не придёт.       Но ошибаюсь, конечно.       Где-то через четверть часа после захода солнца Пит всё-таки приходит; я чувствую себя обрадованной и разочарованной одновременно. Мы ужинаем вместе, на этот раз по-настоящему, а не так, как ели завтрак. Когда приходит время ложиться в постель, я прежде отправляюсь в душ, смыть с себя грязь после утреннего визита в лес. В последние недели я стараюсь ввести это себе в привычку, чтобы снова не свалиться в пучину полного безразличия к окружающему миру; такие простые вещи, как душ или уборка, почему-то действительно мне помогают.       Мы с Питом устраиваемся в одной постели, и это кажется в одно и то же время диким и привычным. Когда Мелларк, одетый в пижамные штаны и майку, заключает меня в кольцо своих сильных, надёжных рук, я расслабляюсь; несколько минут наслаждаюсь возникшим чувством покоя, пока не проваливаюсь в сон.       Вот где уж точно нет места покою... Я снова оказываюсь на арене Квартальной бойни, вновь пробираюсь сквозь джунгли вместе с Питом, Финником и Мэг. Я опять не успеваю предупредить Пита о силовом поле прямо перед ним; взмах ножа, звук, похожий на взрыв, и неподвижное тело Мелларка. Я прижимаю ухо к его груди и не слышу ничего, похожего на стук его сердца. Финник отталкивает меня, один раз, второй, и вот я уже натягиваю тетиву лука, собираясь покончить с Одэйром раз и навсегда, когда вижу, что он пытается реанимировать Пита. Я жадно наблюдаю за его попытками; искусственное дыхание, непрямой массаж сердца – откуда-то эти слова всплывают в моём сознании. Я верю, верю в то, что Одэйр заставит сердце Пита снова биться, какие бы цели Финник ни преследовал... Но спустя какое-то время так ничего и не происходит. Финник отворачивается от неподвижного Пита и с тоской глядит на меня.        – Мне очень жаль, Китнисс.       Моё собственное сердце пропускает несколько ударов, словно не желая биться без Пита, и я слышу громоподобный выстрел пушки, свидетельствующий о том, что моего мальчика с хлебом больше нет.       Как и накануне, я просыпаюсь от своего крика, но на этот раз я зову не Примроуз, а Пита. И он действительно оказывается рядом, крепче прижимая меня к себе, бормоча какие-то успокаивающие слова, а я не слышу его. Уткнувшись лицом в его грудь, я заливаюсь слезами и причитаю:        – Ты не умер! Не мог умереть!       Оставив бесплодные попытки уговорить меня успокоиться, Пит садится на кровати и обнимает меня так, что я оказываюсь в его руках, как маленький ребёнок. И он укачивает меня, словно младенца, и постепенно мои причитания стихают. Я уже более или менее прихожу в себя, а Пит всё удерживает меня на своих коленях и продолжает укачивать. Я смотрю на него и понимаю, что что-то не так; его глаза кажутся пустыми и дикими, и он не сводит взгляда с какой-то точки прямо перед собой. Тихонько зову его по имени, он не слышит; приходится настойчиво повторить свой зов ещё несколько раз и громче, прежде чем он, наконец, опускает свой взгляд на меня. В его глазах пустота уступает место чему-то другому, чему я не могу дать название; и прежде, чем я успеваю среагировать, его губы накрывают мои.       Почти моментально ко мне возвращается то чувство голода, которое прежде я испытывала только дважды: на Арене Семьдесят четвёртых Голодных игр, в пещере, и на побережье во время Квартальной бойни. Я краем сознания удивляюсь, ведь я была почти уверена, что больше не сумею ощутить ничего подобного. Поцелуй Пита кажется почти грубым, но мне это почему-то нравится. Едва ли не задыхаясь, я целую его в ответ, чувствуя, как по венам растекается жидкий огонь.       Это пламя такое сильное, что, кажется, может сжечь нас обоих. Но страха нет; есть только желание разжечь огонь ещё сильнее, настолько, насколько я сумею.       Каждый предыдущий раз, когда Пит заставлял меня испытывать первобытный голод по нему, у нас были причины остановиться. Теперь таких причин нет. Он всё ещё держит меня в своих руках, когда я заключаю его в ответные объятия; одно до боли правильное движение, и я оказываюсь на спине, ощущая приятную тяжесть его тела. Пит покрывает лёгкими поцелуями мои щёки, лоб, закрытые веки и неожиданно отстраняется.       Меня оглушает внезапное чувство потери, когда он просто ложится рядом. Я протестующе выдыхаю слово "нет" и прижимаюсь к нему, ища его губы.        – Китнисс...       Хриплый предостерегающий шёпот Пита, наверное, должен вернуть меня с небес на землю, но я с глухим животным стоном снова целую его, и огонь становится сильнее, грозясь оставить от меня горстку пепла. Каким-то шестым чувством я понимаю, что сама себе обрубила все пути к отступлению. Пит, мой благоразумный Пит, сдаётся моему пламени. К страстно целующим меня губам присоединяются руки, ласкающие моё тело. Он обнимает меня так крепко, как только может, но мне этого мало. Я чувствую его руки по всему телу, и не могу точно сказать, где именно они находятся в каждую данную секунду нашей близости.       Мне мешает одежда Пита. Я стягиваю его майку, прижимаюсь губами к пылающей коже. Поцелуи и ласки становятся всё более смелыми, хотя перед каждым шагом Пит замирает, словно не решаясь коснуться меня. Поглощённая новыми ощущениями, я даже не замечаю, что Мелларк умудрился освободить меня от пижамы, и что я теперь лежу перед ним совершенно обнажённая. Должно прийти смущение, но его нет; есть только раздражение на Пита за то, что сам он ещё немножечко одет.       Пит снова замирает, явно не решаясь пойти дальше, но я притягиваю его к себе и шепчу:        – Ты мне так нужен.       Как будто не в силах противиться самому себе – хотя, может, так оно и есть – Пит окончательно капитулирует. В один момент я напрягаюсь в ожидании боли, но почему-то она не приходит. Я чувствую только лёгкий дискомфорт, вызванный его первым вторжением, но и тот быстро проходит. На смену приходят неведомые доселе ощущения, заставляющие меня потеряться во времени и пространстве. Я с трудом понимаю, где нахожусь, но почему-то замечаю некоторые детали. И откуда-то знаю, что эти детали запомнятся мне надолго. Напряжённое выражение на лице Пита. Мои пальцы, судорожно цепляющиеся за его влажную от пота спину. Странные звуки, которые я издаю в ответ на ритм его движений – прежде я и не знала, что моё горло способно на такие звуки. Разрядка наступает восхитительно быстро, и я падаю в мягкую, тёплую бездну, отчаянно цепляясь за Пита и боясь потерять его, как никогда прежде; но он здесь, рядом, его руки по-прежнему удерживают меня, пока он пытается отдышаться, уткнувшись лицом в мою шею. Я слышу, как бьётся его сердце, и мне кажется, что моё бьётся в том же такте. Впервые за очень долгое время я чувствую себя по-настоящему живой, и знаю: то, что сейчас случилось, первый серьёзный шаг к возвращению из царства моих кошмаров. Просто потому, что это Пит рядом со мной. Пока он будет здесь, я смогу со всем этим справиться и сделаю всё, чтобы он разделался с остатками ужаса, заполонившего его душу по милости Капитолия.        – Ты меня любишь. Правда или ложь? – неожиданно шепчет он мне на ухо.       Я никогда раньше не была так уверена в своём ответе.        – Правда.