Изнанка

Так тихо. Только в часы перед рассветом, в моем доме становится по-настоящему тихо. Нет больше криков мамы. Она не страдает, не проклинает вслух, не выдает все свои тайны и скрытые мысли. Затихает, будто певчая птица на закате, и сложив за спиной крылья засыпает. Больше не кричит о том, как ей больно. Больше не сгибается пополам от бессилия, не заламывает руки, не плачет. Нет больше эха из отцовской комнаты. Нет звуков музыки, или же смеха той девчонки, что сегодня заменила ему маму. Его любовницы меняются каждую ночь, а их стоны заполоняют дом. Он всегда делает это слишком шумно. Будто пытается доказать нам с мамой, что не считает наше присутствие важным. Он волен делать что захочет, когда захочет и с кем. Так странно. Почему для всех это считается нормальным? Живя в одном доме, мы никогда не были семьей. Наш огромный особняк – это пристанище трех абсолютно чужих друг другу людей. Я так устала от этого. Хотелось бы мне обычной жизни, в любящей семье. Чтобы не было отца – преступника в законе, мамы – забитой жизнью шизофренички, которую держат в доме только из-за не желания светить всему городу о ее болезни. Чтобы не было и меня – обычной школьницы, ученицы старшей школы, которая обязана молчать о своих проблемах. Не может привести домой друга, да их в принципе и нет. Жизнь, погрязшая в одиночестве. Я всегда так думала. В школе со мной никогда не говорили, знали репутацию моего отца, боялись. Даже учителя обходили стороной. Хулиганы пытались несколько раз заставить приносить им деньги, ведь моя семья безумно богата. Но как объяснить им, что все деньги в ней отцовские, а не мои? Словам никто не верил, и мне пришлось драться. Каждый вечер после школы разбивать руки в кровь, и сдерживать слезы боли. Через пару месяцев хулиганы перестали меня трогать, а репутация главного задиры отогнала от меня людей еще сильнее. Стало совсем плохо. Но все изменилось. Дождливой ночью, когда ливень застилал горизонт, я встретила его. Маленького, побитого и несчастного. Старая, поношенная одежда, промокшая насквозь, плотно прилегала к очень худому тельцу. Большие, зеленые глаза заплаканные, выражение лица и вовсе измученное. Синяки и ссадины четко дали понять, что это не первый раз. Я присела рядом с ним, прикрыв зонтом. Провела рукой по огненно-рыжим волосам и улыбнулась, впервые за много месяцев, просто улыбнулась. - Я помогу тебе. Малыш, лет десяти - двенадцати улыбнулся мне в ответ сквозь слезы, и в тот момент для меня появился первый в жизни дорогой человек. Наша дружба казалась для всех абсолютно невозможной. Семнадцатилетняя дочка местного бандита и двенадцатилетний малыш из приюта. Но нам было абсолютно безразлично их мнение. Том стал моим маленьким, рыжим солнышком, младшим братиком и просто первым другом. А я для него старшей сестрой, подающей пример и конечно оберегающей от хулиганов, что любили его задирать из-за внешности. Мы помогали друг другу переживать это время. Толкали вперед или наоборот, мешали оступиться. Учились даже в одном корпусе, из-за ремонта в младшей школе. Виделись каждую перемену и в столовой. Я слушала его рассказы о строгой, но очень забавной учительнице, о друге из класса и милой девочке с розовыми бантами на тоненьких косичках. Смеялась вместе с ним, на просмотре школьного спектакля, качалась на качелях в парке и даже помогала с уроками. Уделяла ему все свое свободное время, стараясь меньше появляться дома. А какая разница? Моего отсутствия все равно никто не замечал, но впервые в жизни это не стало для меня такой весомой проблемой. Каникулы прошли весело. Мы виделись каждый день, общались, дурачились, ели вкусности и даже один раз ходили в кино. Я специально откладывала не большую сумму из своего каждодневного содержания, чтобы сделать ему праздник. Ведь у Тома день рождение! В этот день я должна была стараться как никогда. Начало нового семестра для меня стало неожиданным поворотом. В первый же день, я пришла в класс и обнаружила, что мое любимое место занято. Это может показаться мелочью со стороны, но кто мог занять место школьного монстра? Кто не побоялся? Это оказался новенький парень, который абсолютно отказывался верить слухам, и моя репутация для него была не больше, чем пустой звук. - Это мое место. - О, я не знал, извини – пересел за парту передо мной, и обернувшись полу боком протянул свою ладонь – Меня зовут Сайман, а тебя? - Джиневра. С того рукопожатия у меня в жизни появился тот, кто стал моим примером. Сайман был смелым, добрым и веселым. Он никогда не спрашивал меня про семью, про деньги и не стал корить за странную дружбу с ребенком. Никогда не пугался моего присутствия, и ругал, если видел новые раны на моих руках. - Девушка не должна драться! - Но, я всего лишь защищаюсь… - Доверь это мне, - улыбаясь, сказал он тогда, - Я защищу тебя, как и должен поступать мужчина. И я доверилась. Мое сердце болезненно сжималось, когда я смотрела со стороны, как он дрался из-за меня. Каждый удар, что они ему наносили, был кнутом для меня. Зажмуриваясь, я изо всех сил пыталась устоять на месте и не ринуться вперед, на помощь. А после победы, я, радостно бежала вперед. Обнимала, без умолку шепча слова благодарности, улыбалась со слезами на глазах и в какой-то момент сорвалась. Поцеловала в щеку. Как я тогда испугалась, словами не передать! Боялась, что на этом дружба закончится, что он не правильно поймет, подумает обо мне плохо… Зажмурившись, я с замиранием сердца ожидала вердикта, как приговора. Но его не последовало. Сайман лишь посмеялся и погладил меня по волосам, большой, теплой ладонью. Он стал моей первой любовью. Но я никогда ему об этом не говорила. Зачем разрушать нашу дружбу? Я ведь даже не осознавала тогда, что значит романтические отношения, что такое встречаться. Поэтому больше не позволяла проявлять себе такие эмоции, лишь старалась ненавязчиво оказаться поближе. С Томом они, кстати, тоже подружились. Играли в футбол, салки и прятки. Сайман учил Тома, как постоять за себя, и как обращаться с девушками. Рассказывал о разной технике. Оказывается моему названному младшему братишке очень нравились машины. Они могли часами рассматривать картинки с изображениями разных гоночных автомобилей, или вчитываться в историю той или иной модели. Болтали о своих мужских секретах, а иногда даже просили меня не подслушивать! Мальчишки… Год пролетел абсолютно незаметно. Я стала по-настоящему жить. Даже не проходящие проблемы дома, не могли вогнать меня в извечную депрессию. Я поставила в своей душе щит, чтобы жить и смеяться ради тех, кто действительно этого заслуживал. А еще через два месяца умерла мама. Я не видела ее тела, и не знала истинной причины смерти, лишь слышала, как отец отмахивался от гостей и любопытных родственников, говоря, что ее сразила простуда. Похороны прошли очень скромно. Никого посторонних не было. Вообще никого не было, даже священника, ни отходной песни, ни слез, ничего. Зарыли и забыли. - Как жила, так и умерла, сама для себя. Эти слова отца я запомнила на всю оставшуюся жизнь. Они стали моим проклятьем и самым жутким страхом. Не уж то, когда я умру, будет тоже самое? Никто не станет сожалеть? Меня стали мучить кошмары. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту, от собственного крика. Со злостью смахивала не прошеные слезы и садилась за компьютер. Я больше не могла заснуть. И дальше стало хуже. Успеваемость упала, настроение становилось все подавление, и веселиться совсем не хотелось. Постепенно мне стало казаться, что я уже совсем как мама, и это пугало меня еще больше. Снотворное пошло в ход уже на второй неделе, но оно не помогало. Я лишь проваливалась в беспамятство, бредила во сне. Мне снились те же самые кошмары, но в этот раз проснуться у меня уже не получалось. На следующее утро таблетки полетели в урну. А потом, я просто закрылась в себе. Стала пропускать школу. Дошло до того, что почти месяц не объявлялась на занятиях. Замкнулась и забыла о том, что у меня есть друзья. Забыла о прошлой жизни. Мне казалось, что мои кошмары ожили. Повсюду были тени, слышались крики и стуки, они с каждым днем становились все ближе. Паника. Истерика. Крики и слезы… Точная копия. Точная мама. - Нет, я не такая как она, я не умру бесполезно! Не умру для себя! Такие приступы сопровождали меня все чаще. Страхи поглотили мой разум. Я выбросила мобильник, зашторила окна, замкнула двери. Весь мир стал для меня отдельным существом, которого я жутко боялась. Я хотела, чтобы это закончилось. День срыва стал моим девятнадцатилетнем. Ко мне домой пришел Сайман, уже в который раз он останавливался под запертой дверью моей комнаты и начинал рассказывать о том, что происходило вокруг. В тот день, его голос дрожал, то и дело срываясь на слезы. Судорожно глотая эмоции, он рассказал мне, что Том сейчас в больнице, что ему нужна операция и донор. И что он очень хотел бы меня увидеть… Сайман ушел через три часа, так и не услышав ни слова с моей стороны, а я уже все для себя решила. Я написала записку, засунула ее к себе в карман, и взяла в руки лезвие. Два резких движения и мгновенно проходящая боль. А потом такое безразличие напало. Стало абсолютно все равно на себя, на прошлое, и на отсутствие будущего. Я ведь могла себя тогда еще спасти, но не захотела. Смерть стала для меня выходом. Спасением, для нас обоих… Спустя двадцать лет. - Папа! Папа! А мы скоро поедем домой? – маленькая девчушка с огненно-рыжими волосами настойчиво дергала мужчину за край пиджака. Ей уже давно стало скучно и не терпелось вернуться домой, где мама обязательно приготовит что-нибудь вкусненькое. - Скоро милая, потерпи еще минутку, - ласково ответил отец, погладив девчушку по розовой щечке. Подождав, пока она отошла, мужчина склонился на одно колено над надгробным камнем и опустил голову, перешел на шепот. - Ей уже четыре с половиной, и она такая смекалистая девочка. Подвижная очень, быстро надоедает на одном месте. Она… - слезы подкатили к горлу, и мужчина замолчал, но лишь для того, чтобы перевести дух, - Я просто хотел поздравить тебя с днем рождения, Джини. Сегодня наш с тобой день рождения. Спасибо тебе за то, что дала мне возможность жить дальше. Ведь благодаря тебе у меня теперь семья. Дочка… - одинокая слеза скатилась по гладко выбритой щеке, и ладонь с кольцом на безымянном пальце легла на холодный камень, – Мы переезжаем в другой город, и я больше не смогу навещать тебя, но клянусь, что всегда буду помнить. Сестренка… Мужчина больше не сказал ни слова, лишь сжал руку на пиджаке, почувствовав биение своего сердца. Сердца, такого чужого в своей груди. Девчушка подбежала снова, и Том поднялся с колена. С улыбкой взяв малышку за руку, не спеша повел ее к машине. И лишь когда они были уже в дороге, он тяжело выдохнул и попросил свою маленькую Джиневру не шуметь так сильно. - Папа, а куда мы сейчас едем? – все никак не могла успокоиться малышка. - К моему другу Сайману, милая, я бы хотел поговорить с ним. Лицо Джини озарила счастливая улыбка. - Я смогу поиграть с Люси и Марком? - Конечно милая, думаю, близняшки будут очень тебе рады. На том и порешив, Том включил поворотник и перестроился в соседний ряд. Записка Я, Джиневра Тироэль, прошу после моей смерти отдать органы в красный крест для дальнейшего использования их в донорских целях. И последняя строчка, неровным почерком, в самом низу листа. Я не хочу умирать ради себя…